В среду, в предпоследний школьный день, мы с отцом поехали в аэропорт встречать его брата, который должен был прилететь на свадьбу. Пока мы ждали, отец купил мне фанту, от которой язык у меня стал оранжевым, и мы сели на жесткие пластиковые сиденья, рядом с пепельницами, наполненными песком. Отец дал мне пригоршню двухцентовых монет для игрового автомата на стене — мама и близко меня не подпускала к игровой зоне, где вечно толпились мальчишки, — и я по одной скармливала монетки автомату и жала на серебристый рычаг внизу, чтобы по дорожке запрыгал блестящий шарик. Если шарик проваливался в нужную дырку, я поворачивала ручку, чтобы получить приз — еще несколько двухцентовых монет, — и даже если казалось, что я проигрываю, у меня оставались деньги, чтобы поиграть еще. Я бросала монетки, вертела ручку, слушая, как прыгает в автомате шарик; не хотелось думать о том, что через несколько дней мы придем сюда снова, отец, миссис Прайс и я, и сядем на самолет до Окленда, а оттуда отправимся в круиз. Когда объявили рейс дяди Филипа, мы поспешили к выходу для встречающих и стали высматривать его на трапе. Рядом с нами стоял человек с табличкой “Вдова”.
— Как думаешь, что это значит? — шепнула я отцу на ухо.
Отец бросил взгляд на человека с табличкой.
— Должно быть, какая-нибудь шутка, дружок.
Из-за того, что трап был наклонный, пассажиров сразу не видно было как следует: сначала появлялись ботинки, потом ноги целиком, затем корпус и, наконец, лицо.
— Белые кроссовки? — гадал отец. — Серые туфли?
Я не могла угадать, потому что дядя Филип жил в Австралии и я его знала не очень хорошо. Как-то раз он приехал на Рождество и подарил мне спортивный костюм, таких у нас в Новой Зеландии было в те времена не достать, и я его носила, пока не выросла из него совсем. Приезжал дядя Филип и на мамины похороны, это он увел отца от могилы, когда рядом никого уже не осталось, только могильщик с лопатой. “Если я уйду, все станет необратимым”, — твердил отец.
Дядю Филипа я узнала, как только он вышел из вращающихся дверей, — вылитый отец, только чуточку выше ростом и загорелый, но те же рыжеватые волосы, тот же большой, улыбчивый рот. Он постоял, вглядываясь в толпу, а увидев, как мы ему машем, подбежал, хлопнул отца по спине, чмокнул меня в щеку, оцарапав щетиной.
— Боже, да ты копия мамы, — заметил он. — Ох, простите, простите.
— Ничего, — отозвался отец. — От этого никуда не денешься.
— Уж лучше в маму, чем в нас, а? — Дядя Филип двинул отца кулаком в плечо.
— Как долетел?
— Что-то посадочная полоса у вас куцая. Думал, мы прямиком в море ухнем.
— Это дело привычки.
Когда мы уходили, человек с непонятной табличкой все еще ждал.
В зоне выдачи багажа дядя Филип, облокотясь на тележку, спросил:
— Ну так что думаешь, Джастина? О свадьбе и прочем.
Я откашлялась.
— Это хорошо, — ответила я. — Папа счастлив.
— Вижу, — кивнул дядя Филип. — Облизывается, как кот на мышку.
— На сметану, — поправил отец.
— Мышка, сметана, не все ли равно? Теперь-то она никуда от него не денется.
— Это уж точно.
Мимо громыхали чемоданы. Один, серый с побитыми уголками, грозил сползти с ленты, и дядя Филип вернул его на место, поддав ногой.
— Но достойная ли она для него пара? — спросил он у меня. — Или ей только секс нужен?
— Фил! — одернул брата отец.
— А что? Я о тебе пекусь. — Он понизил голос: — Очень уж все быстро, вот что я сказать хочу. Надо, чтобы ты был уверен.
— Я уверен.
— Джастина?
Я пожала плечами:
— Он уверен.
— Что ж, ты храбрый, не то что я. С меня хватило и одного раза.
— Как там Лара?
— Спроси что-нибудь полегче. Она со мной не разговаривает — молча привозит детей, и все. Разве что: “Мэнди, скажи папе, что тебе нужна новая пижама, да такая, чтоб не загорелась, как в прошлый раз”. А я стою рядом — рядом!
— Сочувствую, брат, — вздохнул отец.
— Ага. Соседка меня зазывает на ужин, но...
— Соглашайся! Что тут такого?
Дядя Филип скривился:
— Она такая образина, брат. — Он взял с ленты свой чемодан. — Я тебе вомбата привез, — сказал он мне. — Погоди, а лет тебе сколько? Все еще любишь плюшевых зверей? Или у тебя одна косметика да мальчики на уме?
— Ей двенадцать, — сказал отец. — Тринадцать через месяц.
— Тогда готовься, брат, будет весело!
Толпа чуть поредела, и я увидела, как человек с табличкой “Вдова” стоит, приобняв за плечи миниатюрную принаряженную даму. Она была в шелковой блузке и жемчужных сережках, густые волосы с проседью, асимметричное каре. Возраст ее угадать было трудно, своему спутнику она могла быть и матерью, и сестрой, а то и женой. Она встала на цыпочки, шепнула что-то ему на ухо, а он закивал и вдруг убежал — оказалось, забыли ее чемодан, и ее спутник протиснулся к ленте, попытался его схватить, но не успел, и чемодан поехал дальше. Она смеялась, а он, вернувшись с пустыми руками, хлопнул ее по заду.
Наскоро перекусив дома, мы поехали в церковь на репетицию венчания. Миссис Прайс добиралась сама и с дядей Филипом познакомилась в притворе храма. Дядя Филип протянул ей руку, но миссис Прайс со словами “А что ж так скромно?” бросилась ему на шею.