— Я у нее в доме убираю, — начала я снова. — У миссис Прайс. У нее есть запертая комната, я туда пробралась и видела там все краденое. Значит, это не Эми.
Кажется, я ждала, что миссис Фан меня поблагодарит, но она только сказала:
— Ясное дело, не Эми.
Тут вышел и мистер Фан.
— Джастина, — сказал он устало, — шла бы ты домой. Пойдем, Дэвид.
— Я нашла у миссис Прайс дома краденое, — выпалила я. — Она все спрятала в гостевой комнате под замком, а Эми назвала воровкой. Это все она.
Да, все она виновата — она.
Мистер Фан внимательно смотрел на меня, рука его застыла на ручке двери.
— Ты еще кому-нибудь говорила?
— Сказала Доми — Доминику Фостеру, моему другу. И мистеру Чизхолму.
— Эрик, — миссис Фан покачала головой, — какая теперь разница?
Но мистер Фан будто не слышал.
— А что сказал мистер Чизхолм?
— Он... он не поверил. А потом мы поехали к ней домой, и в комнате ничего не было.
— Ничего?
— Она, наверное, обо всем догадалась. Не знаю. У меня был приступ, и я все помню как в тумане, но помню, что я видела в той комнате.
— Джастина, ты не сочиняешь?
— Нет!
Мистер Фан повернул дверную ручку. И впустил меня в дом.
Пока я сидела на диване, они переговаривались в соседней комнате на китайском. Дэвид включил телевизор:
— Что будем смотреть? Выбирай. — Он уткнулся мне в бок и ждал ответа, но я сидела застывшая, прислушиваясь к голосам его родителей, глядя на Богиню милосердия в белом венце.
Вскоре они зашли, подсели к нам.
— Дэвид, иди к себе, поиграй, — велела миссис Фан.
— Но мы хотели посмотреть телевизор!
— Попозже. Иди поиграй.
Они дождались, чтобы Дэвид ушел наверх, и миссис Фан начала:
— Эми нам сказала, что миссис Прайс на ее глазах украла из лавки чай. И надо было сообщить в школу — мистеру Чизхолму, — но мы решили обойтись без скандала. Думали, так будет лучше.
— А мне она сказала, что вам ничего не говорила, — отозвалась я.
— Нам она сказала спустя много времени, — ответила миссис Фан. — Вы тогда уже были врозь.
Я закусила губу.
— Но ты-то знала? — спросил мистер Фан.
Я задумалась, что ответить. Тяжело было признаться, что я не поверила Эми — не хотела верить.
— Зря мы не пошли к мистеру Чизхолму, — вздохнул мистер Фан. — А потом, когда Эми сказала, что банкой чая не обошлось, надо было пойти в полицию. Эми просила, умоляла. Но мы решили: дотянем до конца года, не стоит поднимать шум... — Голос его прервался.
— Простите меня, простите! — сказала я. — Мне ее так не хватает. Как бы я хотела все исправить. Мне без нее так плохо. — Я закрыла лицо руками, а миссис Фан гладила меня по спине. — Скажите... — начала я. — Скажите, пожалуйста, можно взглянуть на ее записку?
Миссис Фан вздохнула, овеяв мне щеку своим дыханием.
— Ладно.
Вдвоем они пошли наверх за запиской, слышно было, как они ходят надо мной, и от их шагов подрагивала люстра. В углу влажно блестел черный лакированный “стоглазый” шкафчик. Я вглядывалась в иероглифы, пытаясь разгадать их смысл. Гора? Дом? Окно? Вода? И мелькнула дичайшая мысль: вдруг Эми там, внутри, вдруг там спрятано ее тело, и если открыть верхний ящик, то блеснут ее черные волосы, а если заглянуть в средний, то забелеет ее рука? И я подошла, взялась за одну из тонких медных ручек — гладкую, как монетка, прохладную, словно рыбка, — заглянула внутрь и не увидела ничего, ничего. Открыла другой ящик, третий, но все до одного были пусты. И тут на лестнице зашуршали шаги, и я одним прыжком вернулась на диван как ни в чем не бывало.
Мистер Фан протянул мне записку. Белая бумага в синюю линейку, с красными полями — кусок страницы из школьной тетради. Я развернула записку — почерк Эми, мелкий, четкий:
— И это все? — Я перевернула листок и, даже не успев договорить, поняла: что-то здесь не так. Ноги похолодели, по спине поползли мурашки, сердце больно сжалось. Я узнала слова. И слова были не ее, не Эми. Слова были мои.
— Все, — подтвердил мистер Фан. — Мы столько раз перечитывали, но до сих пор не понимаем.
Строчки запрыгали перед глазами, и я не сразу поняла, что это у меня трясутся руки. Я свернула записку и положила на кофейный столик, но записка словно не хотела лежать спокойно — сама задвигалась, раскрылась всем напоказ да так и осталась лежать, как будто с белого дерева сорвался белоснежный листок. Я вспомнила, как отец Линч показывал нам фильм о чилийце, который переоделся клоуном и печатал запрещенные листовки, — как этого отважного католика бросили в тюрьму и как он пел песню, даже зная, что за это его расстреляют. Вспомнила расстрельную команду, стену в брызгах крови. Бездыханное тело. Других узников, допевших песню за убитого товарища. И вспомнила, как миссис Прайс велела нам написать в тетрадях по закону Божьему письмо — прощальную записку родным от лица героя.
— Она была у Бонни на ошейнике? — спросила я.
— Да, привязана к ошейнику, — подтвердил мистер Фан.