Птенчик полностью

Когда мы уходили, мистер Армстронг стал напевать, эту песню мы разучивали с сестрой Брониславой: Эй, ребята и девчонки, всех на танец мы зовем... Не знаю, почему это засело в памяти. Он швырнул в бочку еще охапку, и пламя, придавленное на миг, тут же взвилось еще выше, запылало жарче.

— Какую ты выбрала? — Миссис Прайс указала на тетрадь, которую я прижимала к себе.

— Закон Божий.

— Почему закон Божий?

Мы уже шли по игровой площадке, поперек тропы змеилась тень от каната, тракторные покрышки и деревянные катушки казались огромными, а жерло ливневой трубы зияло, словно вход в пещеру. Закатное солнце золотило крону грецкого ореха. А за игровой площадкой — автостоянка и мой велосипед, далеко, так далеко.

— Почему закон Божий? — повторила миссис Прайс. Голос спокойный, мягкий.

За спиной у нас напевал мистер Армстронг: Крепко за руки держались — и настал прощанья час...

Я пожала плечами:

— Взяла ту, что сверху. — Только бы ноги несли меня вперед, только бы дыхание не сбилось.

— Дай посмотреть. — Миссис Прайс забрала у меня тетрадь.

Может, не заметит. Может, пролистнет записи того дня.

Она пробежала взглядом мои заметки по темам: “Как Господь призывает нас к служению”, “Нести в себе свет”; страницу, где я рисовала символы из проповедей Христа — ключи, ягнят, камень. Гимны и молитвы, которые мы учили наизусть: Боже милосердный, прошу, помоги мне стать как Твои ученики и, оставив все, чем я владею, следовать за Тобой.

Вдруг она застыла.

И изменилась в лице.

И по ее взгляду стало ясно, что она поняла то, чего не понимала до сих пор: Эми списала прощальную записку у меня.

Выхватив у нее тетрадь, я понеслась к велосипеду, но миссис Прайс бросилась вдогонку, и от ее топота сотрясались и тракторные покрышки, и катушки, и канат, и лучезарный грецкий орех, и я, развернувшись, припустила обратно, к сараю. Расскажу мистеру Армстронгу, что она сделала, и он меня защитит, непременно защитит... но мистер Армстронг куда-то пропал, а когда я попыталась его позвать, крик захлебнулся в горле. Я опять развернулась и помчалась мимо школы, поглядывая, не мелькнет ли кто в окне, — но все окна были занавешены, лишь небо отражалось в стеклах.

А она все приближалась.

Бежать было больше некуда, и я юркнула в ливневую трубу, проползла по гладкому бетону до середины и остановилась, отдышалась. Даже если она полезет следом, я увижу ее, пну и выберусь с другой стороны. Я прислушалась — тишина. Ни ветерка, ни звука шагов.

И вдруг — шепот:

— Джастина, в чем дело? А?

Я прижала к себе тетрадку, обняла колени. Вдохнула пыльный запах бетона.

— Не пойму, что тебя так расстроило, золотце. Вылезай, поговорим, а?

Голос раздавался возле того конца трубы, что ближе к грецкому ореху, и я поползла к другому. Вдалеке темнел сарай мистера Армстронга, а рядом виднелась ржавым пятнышком бочка, где пламя уже затухало.

— Что за глупости, Джастина! Мы же с тобой друзья, так? Родные люди.

Примерно в метре от выхода я развернулась, чтобы вылезти, спустив сначала ноги. С какой она стороны? Я свесила ноги, тихонько-тихонько — и она сжала, словно в тисках, мою лодыжку. Свободной ногой я лягнула ее что есть силы в грудь. Вырвалась и нырнула обратно в трубу, но она поползла следом на четвереньках.

— Давай просто поговорим. — Она схватила меня за руку. — Можем поговорить? Пожалуйста!

— Вы вырезали записку из тетради Эми, — сказала я. — И привязали к ошейнику Бонни.

Ее пальцы впивались мне в руку до самых костей.

— Милая, успокойся. Зачем мне так делать?

— Эми знала, что вы воровка. Она видела, как вы взяли в лавке жасминовый чай.

— Господи, опять этот чай!

— И там, в лавке, вы ее видели в зеркале и поняли, что она кому-нибудь расскажет. Знали, что вас поймают и все выйдет наружу — как вы у нас воровали несколько месяцев подряд. И как стравливали нас. Когда вы вспомнили про эти дурацкие записки, что мы на уроке писали?

— Джастина, послушай...

— Представляю, как вы обрадовались, когда вспомнили про записки. Когда проверили записку Эми и поняли, что она сгодится — что можно просто вырвать страницу и никто не заметит. Но мою-то вы не проверяли! Не знали, что Эми списала у меня.

— Сходим еще раз к доктору Котари, — сказала она. — Пусть он назначит другое лечение, да?

Я вырывалась, но она вцепилась мертвой хваткой.

— Вы знали, где Эми гуляет с собакой. Вы ее столкнули со скалы! И обставили как самоубийство. — Я ждала, что она станет все отрицать.

Она поймала мой взгляд, и лицо ее дрогнуло.

— Бедная ты моя! Так я и знала, что ты ничего не помнишь.

— Чего не помню?

— Ты ходила в тот день на скалы. Решила прогуляться, твой папа сказал.

— Да, но у меня случился приступ.