До сих пор не могу привыкнуть, что она рядом с отцом. Живая, ходит, разговаривает. Все во мне восстает: не может быть, она ненастоящая. Но по пути к шкафу за свежей рубашкой и брюками она слегка задевает меня — теплая, тяжелая. Не призрак.
— Покажите Джастине, какой ловец солнца у вас получился, — бросает она через плечо. — Вчера у нас был кружок “Умелые руки”. Вот, смотрите.
На окне висит прозрачная пластиковая крышка с приклеенными стекляшками, покачивается на весеннем ветру.
— Так откуда вы? — спрашиваю.
— Местная. — Она улыбается. — Из Окленда. А вы из Веллингтона?
Должно быть, на моем лице читается недоумение.
Она поясняет:
— Ваш отец говорит иногда про Веллингтон.
— А-а, — киваю я. — Да, конечно. Но это было давно.
— Сегодня наденем голубую рубашку, мистер Крив, и серые брюки? — Она перебирает вешалки с одеждой — чересчур пестрой.
Я не мастер делать вид, что все нормально. Отец поворачивает голову, но не отвечает.
— Прекрасный выбор, — говорит Соня.
Во рту пересохло, в горле ком, но я должна у нее спросить. Я должна знать.
— Вот что мне покоя не дает, — начинаю я. — Вы мне напоминаете кое-кого.
— Скарлетт Йоханссон? Дженнифер Лоуренс? — Соня подмигивает отцу.
— Была такая миссис Прайс. Анджела Прайс.
Соня застывает на миг.
— Нет. — Она качает головой. — Не знаю такой.
— Точно?
Она смотрит на меня.
— Простите, если для вас это больная тема, — говорю я.
— Нет, — повторяет она. Неожиданно руки ее безвольно повисают, рубашка и брюки падают на пол. — Откуда вы знаете это имя?
— Я у нее училась в школе.
Соня садится на кровать. Теперь отец смотрит на нее, смотрит по-настоящему. Ловец солнца отбрасывает сине-зеленые блики на тяжелый ковер.
— Так вы ей родня? — спрашиваю я.
— А кто интересуется? — почти шепчет она.
— Я, только я.
Соня кивает, опускает взгляд на свои руки.
— Я... я ее дочь.
— Дочь? — переспрашивает отец. — Дочь? Дочь? — От повторений слово лишается всякого смысла.
— Она нам говорила, что потеряла мужа и маленькую дочку. В автокатастрофе.
У Сони вырывается резкий смешок.
— Она была такая красавица. Вы вылитая она.
— Такая красавица, — отзывается эхом отец. Иногда он повторяет за мной, но это ни о чем не говорит.
— У нас с ней ничего общего, — отвечает Соня. — Я и помню-то ее смутно. — Неужели она вот-вот расплачется?
— Простите, — говорю. — Не стоило мне... — Подбираю с пола рубашку и брюки, протягиваю ей.
— А эта несчастная девочка, которую она столкнула со скалы, — Соня качает головой, — вы с ней, наверное, тоже были знакомы?
— Не очень близко.
— Эми Фан, всего двенадцать лет. Никому такой судьбы не пожелаешь.
— Эми, Эми, — повторяет отец. — Они продавали самые сочные в городе фрукты. Складывали в пирамиды. А девчонки были не разлей вода. — Он смотрит в окно на садовую беседку, увитую ухоженными клематисами. — Бывало, спрашиваю по телефону: “Вы кто такая? Что вам нужно от моей дочери?” — Он смеется. — А она: я похититель драгоценностей. Или: я ворую детей. Или: я ее сестра-близнец, нас разлучили в детстве. Джастина у них дома целыми днями пропадала. Единственный ребенок, что тут скажешь.
Пока он говорит, Соня пристально следит за мной, поправляя то рукав рубашки, то брючину.
— Значит, это вы, — говорит она с расстановкой.
И ведь рано или поздно это должно было случиться. Десятки лет я носила в себе этот страх — черная тяжесть теснила грудь, давила на сердце. Доми вечно следил, чтобы я не проболталась, если выпью лишнего. Настаивал, чтобы мы все скрывали от Эммы. И я лицемерила ради нее: конечно, родная моя, мир прекрасно устроен, здесь сплошные бабочки, танцы, мороженое и скакалки, и тебе ничего не грозит. Но порой мне чудится Эми. Девочка с короткой черной косой, со спаниелем, бежит впереди меня по извилистой тропке. Срывается камень.
И слова Сони “Значит, это вы” — вопрос или утверждение? Неужели она все знала с самого начала? Выяснила, кто мы?
Она ждет ответа. Я киваю, и она на миг встречается со мной взглядом. Те же глаза, те же скулы.
— Лавку нашу взломали, — говорит отец. — Вынесли все чайники “Роял Далтон”. И “Гайавату”. И “Райскую птицу”. И “Реймсскую галку”.
— Боже, — ахает Соня.
— Вот-вот! — кричит отец. — Средь бела дня, так-то.
— Полиция их найдет, не беспокойся, — утешаю я его. — Я с ними говорила.
— Надо думать, — отвечает отец. — Им понадобятся отпечатки пальцев, да?
Но Соня тяжело дышит, часто моргает и, промямлив “Извините”, выбегает из комнаты.
— Это у нее мой “Далтон”? — говорит отец. — Держи ее! Хватай!
— Она ничего не украла, — отвечаю я.
— Но кто-то же украл. Не доверяю я ей.
— Она ничего дурного не сделала, папа.
Но все равно иду на поиски Сони.
Нахожу ее в комнате для персонала возле главного входа. На коленях она держит папку, делая вид, будто что-то в ней ищет.
— Соня?
— Вам сюда нельзя.
Сажусь напротив. На обшарпанном кофейном столике стопка глянцевых брошюр, где пожилые люди плавают, играют на лужайке в кегли. На стене заламинированная табличка: НАКРЫВАЙТЕ ЕДУ КРЫШКОЙ ИЛИ МОЙТЕ МИКРОВОЛНОВКУ!!!
— Что вам нужно? — спрашивает Соня.
— Сама не знаю.
Она дергает плечом, листая графики “Риск падений у пациентов”.