- Ох, моя сладость, прости, - омега выглядел смущенным и растерянным, - нам лучше отложить нашу первую ночь на следующий раз. Прости меня, я после дежурства, и работы так много навалилось, через час, - он посмотрел на часы, - будет двое суток, как я на ногах. А первый раз это очень важно, не сердись, я бы хотел, чтобы я тебе понравился, и ты захотел продолжения, а сейчас я почти труп. Давай так, я сейчас домой в общагу, высплюсь хорошенько до утра, а завтра после работы сразу к тебе. Мы с тобой пойдем, куда захочешь, а уж потом я тебя залюблю до жалобного писка.
- Ты в общаге живешь? - Торио потянулся поцеловать быстренько бедняжку. Ему, домашнему ребенку, было страшно подумать, что можно жить где-то вне родного гнезда.
- Ага, ушел от родителей. Они достали меня своими причитаниями, что я один живу и на брак не соглашаюсь. Я, пожалуй, поеду, мне до нее еще час с лишим добираться.
- Оставайся, здесь, не уходи, – альфа вцепился в крепкие омежьи плечи, – я тебе в своей комнате постелю, а сам на диванчике в гостиной посплю. Оставайся! Обещаю не приставать к тебе!
На такое заявление Борис рассмеялся.
- А я вот такое обещать не могу, – в голубых глазах зажегся голодный огонек, совсем как сегодня днем в казенном туалете. Торио только сглотнул.
- Оставайся, я тебя ужином накормлю, – настаивал альфа, - я хорошо готовлю, меня папа научил! У меня отчим археолог, и мои родители по полгода где-нибудь на раскопках пропадают. Хочешь - не хочешь, научишься готовить!
Борис вышел из душа в трусах с полотенцем на плечах, которым он вытирал волосы, время от времени встряхивая головой, как собака. Торио завис, разглядывая совершенные пропорции тела. В гостиной Борис, увидев разбросанные по полу рисунки, поднял несколько. Торио замер, когда увидел, с какой нежностью Борис разглядывает его наброски.
- Я рад, что настолько нравлюсь тебе, - в глазах Бориса плескалось столько нежности, - я тоже влюбился в тебя с первого взгляда, как только увидел тебя такого загадочного и невозмутимого в кабинете у Макса.
- Идем, ужин стынет, - только и смог выдавить из себя Торио.
Барсик быстро съел и суп, и жаркое, а когда Торио пододвинул ему чай с печенюшками, Борис сладко зевнул и попытался заснуть прямо за столом.
- А почему Макс тебя Барсиком назвал? Слишком ласково для коллеги, – альфа с подозрением посмотрел на благодушно настроенного гостя, – или это потому, что ты омега, или у вас что-то было? - надулся Торио.
- Да, это еще со школы полиции началось, - Борис махнул рукой, - там, понимаешь, курсантов первые полгода в увольнительные не отпускают, а держат в казармах. Мой папенька не выдержал разлуки и пришел посмотреть на меня через забор. Ну, вот как-то утром нас построили на плацу для поднятия флага. И вдруг в тишине раздался папин голос: «Ой, Барсик, родненький, да что ж они с тобой, окаянные, наделали? Совсем замучили тебя, дитятко мое родненькое! Ой, Барсик, мой дорогой, да что ж тебя эти ироды совсем не кормят? Одни глазюки на мордочке-то и остались!» Вот так все и узнали, как меня дома зовут. Ох, и долго же ржали все над извергами и дитятком. А прозвище с тех самых пор и приклеилось ко мне.
Борис еще раз сладко зевнул, и Торио, опомнившись, повел его в спальню. Борис бегло оглядел комнату. Кровать-полуторка, мольберт у окна, стол, заваленный кистями и тюбиками с красками. Торио быстро перестелил постель и отправился за большой подушкой вместо привычного для него валика. Когда он вернулся, Борис уже спал на кровати, подложив себе руку под голову, вторая рука свешивалась с края кровати. Торио залюбовался, поза была такая раскованная и сексуальная, что альфа быстро схватил альбом с карандашом и начал торопливо рисовать. У него еще никогда не было такой красивой модели! Когда рисунок был готов, Борис во сне перевернулся на живот и подложил ладошку под голову, как малыш. Лицо у него стало такое милое и беззащитное, и от этого контраста между хищным и сексуальным телом и беззащитным выражением лица, руки зачесались от желания сначала пощупать и погладить, а потом обязательно зарисовать. От первого ему с трудом удалось удержаться, а вот со вторым желанием он решил не бороться и, перевернув лист, продолжил рисовать.
Борис еще несколько раз сладко вздыхал во сне и ворочался, не давая художнику успокоится. Каждая поза, каждый изгиб этого сильного тела вызывали у Торио сильное желание немедленно запечатлеть все это великолепие. В таких случаях он обычно приговаривал: «Так рисовать хочется, что зубы ломит!» Было уже раннее утро, когда альфа закрыл на минутку глаза, чтобы дать им немного отдохнуть, а открыв их, увидел на столе записку, в которой Борис написал, что приглашает его на свидание и приедет за ним в академию после занятий.
========== Часть 2 ==========
