Найти Алишу было нетрудно, гораздо сложней оказалось объяснить семилетнему ребенку причину своего визита. При этом Доон не могла не думать о том, что ее собственная дочь тоже оказалась сиротой. Вкладывая в руку Алиши цепочку с кулоном, Доон мучилась мыслью, что так и не доехала до меня, шестилетней.
«
Ну а второй причиной ее приезда в Эсперансу была я, и это самая трудная часть. Доон быстро разыскала меня, но не могла собраться с духом, чтобы подойти и заговорить. Услышав выступление Доон у открытого микрофона, Катерина позвала ее на Фестиваль осознанности. Она совсем не нервничала, когда выступала, – петь для нее было все равно, что дышать. Труднее было совсем другое.
– Самое смешное, – сказала она, – что мы с Кэти учились в Беркли на параллельных курсах.
Она надолго замолчала, а потом робко дотронулась до моей руки. Ее рука была грубой и шершавой – рука человека, прожившего трудную жизнь.
– У тебя есть дети? – спросила наконец она. – Так было бы здорово оказаться бабушкой.
Я сказала, что, увы, – нет. От подробностей воздержалась.
Итак, после стольких лет, когда я считала свою мать погибшей, она вдруг объявилась. Я ее вовсе не искала. И вот она сидит передо мной. Надо бы радоваться, но не все так просто.
Я думала про Арло. (А когда я о нем не думала?) Пыталась представить, что вот я исчезла из его жизни, как исчезла из моей жизни моя мать. Какие бы объяснения она ни давала, правда состояла в том, что она меня действительно бросила. А теперь заявилась тридцать два года спустя и хочет участвовать в моей жизни.
Но где она была все это время? Она так и не познакомилась с моими мужем и сыном, не попрощалась с бабушкой, растившей меня на протяжении десяти лет, молча оплакивая свою дочь.
– Я хочу узнать тебя поближе, понять, как ты живешь, – говорила Доон. – Надеюсь, еще не все потеряно.
На плантации в Гумбольдте Райя рассказала ей про «Йорону».
– Я хотела бы взглянуть на твой отель.
Но больше всего ей хотелось общаться со мной.
Я пообещала пригласить ее к себе, удивившись, как холодно и жестко прозвучал мой ответ.
– Мне просто потребуется немного времени, – попыталась объяснить я. – Я пребываю в некотором шоке.
Она погрустнела. Черты ее сохранили остатки былой красоты, но трудная жизнь не могла не сказаться на внешности. Она сидела, нервно теребя салфетку. Руки ее дрожали, ногти были обгрызены до мяса.
– Я понимаю, – сказала она.
Доон устроилась к Гарольду официанткой.
– Ты знаешь, где найти меня, – сказала она.
Я пообещала скоро появиться.
Вот уже много лет после обеда я неизменно занималась живописью, подолгу рассматривая цветок или другое растение. Писала я и птиц, но это сложнее, потому что они постоянно находятся в движении. Это занятие было для меня сродни медитации, к которой я прибегала, когда меня накрывала волна печали в связи с потерей мужа и сына или когда случались другие беды – как, например, история с Гасом и Дорой. Потому-то я брала краски и начинала писать акварели, постепенно обретая спокойствие. Ну а в последнее время живопись помогала мне справиться с чувствами, нахлынувшими с возвращением матери.
Одно дело, когда твоя мать умирает при трагических обстоятельствах. (Да, она была молодой и глупой, ее ввели в заблуждение.) Но невозможно понять, как можно жить с таким грузом. Собирать пивные банки по два цента за штуку, ухаживать за чужим ребенком, когда твой собственный остался без материнской ласки. Ведь она ни разу не попыталась отыскать меня.
Кем была для меня эта женщина, называющая себя Доон? Жалким отголоском того, что когда-то было моей матерью, которой я оказалась лишена. От Амалии я узнала, что Доон так и не уехала из Эсперансы – сняла койку в хостеле (да, именно койку, а не комнату), заплатив за месяц вперед. Я так понимаю, она боялась вскоре остаться без денег.
Надо бы радоваться, что моя мать жива. Но вот она возникла в моей жизни, и я вдруг испытываю по отношению к ней совсем другие, незнакомые прежде чувства. Гнев. На протяжении многих дней я ловила себя на том, что постоянно вспоминаю ее рассказ, продолжая вести с ней мысленный диалог:
