Прочитав мое послание, Диана/Доон наверняка поменяет свои планы и срочно покинет Эсперансу. Скорее всего, я больше никогда ее не увижу. Какое-то время спустя, когда горечь от предательства Тома уляжется, я буду сожалеть о том, что снова потеряла свою мать, – на этот раз, полагаю, окончательно. Но сколько бы я ни гневалась по поводу того, как она поступила со мной, когда я была еще совсем ребенком, эта пожилая надломленная женщина не заслужила быть схваченной и осужденной в Соединенных Штатах за участие в событиях давно минувших дней.
Уолтер, разумеется, не понимал, что происходит, но не стал задавать лишних вопросов и уже бегом поднимался по ступенькам.
– Поспеши! – крикнула я ему вдогонку.
Между тем вернулся мужчина, которого я так сильно любила. Он еще не знал, что его бумажник нашелся и к чему это привело. Поскольку мы давно не скрывали своих отношений и вели себя как влюбленная пара, сейчас Том положил руку мне на плечо. Вопреки обыкновению, он немного поплавал после чтения, и с его мокрых волос на меня упало несколько капель. Том уже принял душ и накинул толстый махровый халат, который я так заботливо выделила для него. Он наклонился, чтобы поцеловать меня в щеку, и меня по привычке накрыло теплой волной радости. Просто потому, что он рядом.
Даже если б я не отвернула лица, он все равно почувствовал бы перемену в моем настроении.
– Что случилось? – спросил он, даже не представляя, что плохие новости как-то связаны с ним самим.
– Элмер нашел твой бумажник. – Я кивнула в сторону бумажника на столе, который я просто хотела проверить на наличие или отсутствие денег.
Он сразу все понял.
– Ты нашла полицейский значок, – сказал он. – Нам надо поговорить.
– Не стоит.
– Это совсем не то, что ты подумала. Ты все неправильно поняла.
– Вот именно. Я-то полагала, что ты – человек, который меня любит. И которого люблю я. А ты – полицейский, который приехал за мной шпионить.
– Но я же люблю тебя, – сказал он. – Правда. И вообще это долгая история.
– Не надо.
– Неважно, с какими намерениями я сюда приехал. Потому что все обернулось совсем иначе.
– Все обернулось так, – сказала я, – что ты соберешь сейчас свои вещи и уедешь отсюда. Я больше не желаю тебя видеть.
– Ты гневаешься, понимаю, – сказал он. – Но позволь мне объясниться.
– Не надо ничего объяснять. Ты мне врал.
– Но ты не понимаешь.
– Никакие слова не помогут, ничего уже не исправить.
– Я никого так не любил, как тебя.
Через десять минут он уже вынес из дома чемодан. Взглянув на меня, начал подниматься по ступенькам. Потом обернулся.
– Да, это правда. Я приехал сюда в связи с делом твоей матери. Но потом я узнал тебя ближе, и все изменилось.
Он рассказал, что зацепкой послужил тот самый злополучный мизинец, который, как считала полиция, принадлежал моей матери, Диане Ландерс. А потом изобрели тесты ДНК, и в ФБР стали ими пользоваться. Тест соотнес мизинец совсем с другим человеком. Это была совсем другая женщина, проходившая мимо злополучного дома в момент взрыва.
– Я же был одержим идеей найти Диану Ландерс, которую прежде считали погибшей, – объяснил мне Том. – И у меня были на то свои личные причины. Потом я встретил тебя, мы стали общаться, и все изменилось. Мне стало неинтересно искать Диану Ландерс, чтобы посадить ее в тюрьму. Важнее всего для меня стала ты.
Он все говорил и говорил, а я развернулась и зашла в дом. На кухне Мария мыла посуду. Она ничего не сказала, но лицо ее было печальным.
Должно быть, Уолтер все-таки успел предупредить Диану, потому что она не пришла – ни в тот день, ни на следующий. Когда назавтра я заглянула в деревню, Амалия сообщила мне, что Диана уехала. Возможно, она уплыла на той же лодке, что и Том. Ирония судьбы: он даже не смог бы узнать человека, которого так долго разыскивал.
А я вернулась к своим прежним делам, продолжила жить, как жила. Отпустила всех на выходные, желая побыть в одиночестве. Собрала постельное белье Тома, постирала, развесила на улице сушиться.
Оказывается, Том забыл свою книгу, «Любовь во время чумы», поэтому я взяла ее почитать.
Я устроилась в кресле возле озера – там, где еще накануне мы сидели вдвоем. Погрузившись в чтение, медленно перелистывая страницы, я просидела так до самого заката. Некоторые места были настолько пронзительными, что я перечитывала их вслух по три раза. Дойдя до строк, словно описывающих меня, нас, я подчеркнула их карандашом.
