Выглядел он как всегда пафосно: весь в сине-голубом (синий – королевский цвет в Ранолевсе), рубашка с кружевным жабо, жилет расшит золотой нитью и алмазной крошкой, аж глазам больно, на шее несколько золотых цепей и медальон с львиной головой. На пальцах кольца. Странно, что Люциус не надел еще парадную корону, был всего лишь в простом золотом венце. Яркая одежда ему шла. Он и сам по себе не урод: обычные карие глаза, просто лицо с длинным носом и короткой бородкой, нормальная человеческая фигура: не кривая, не косая, брюшко едва очерчено. Словом, погляди со стороны – и ты никогда не поймешь, что перед тобой не лев, а шакал. И даже по разговору не поймешь – все же его действительно учили быть королем.
- Графиня Волорье, - с довольным лицом процедил Люциус, оглядывая меня.
Да, в порванном халате поверх сорочки, босая, растрепанная, я, несомненно, выглядела как побирушка. Но другого наряда у меня не было.
Я молчала. Что мне сказать? Умолять о милости? Много чести этому козлу. Лучше гордо молчать.
- Ваш муж арестован, - сообщил мне Люциус, так и не дождавшись моей реакции. – Он обвиняется в государственной измене. Не желаете ничего сказать в его защиту?
Я медленно покачала головой, с трудом открыла рот и просипела:
- Я ничего не знаю о делах Ральфа. Я всего лишь женщина. Он не посвящал меня ни во что.
- А наши источники утверждают иначе! Кому же нам верить? Очаровательной женщине, которая молит нас о милости или гнусным клеветникам?
Я моргнула: он сейчас обо мне? Я – и молю его о милости? Что-то не похоже.
- Я предлагаю вам сделку, графиня. Будьте моей любовницей, расскажите всё, что знаете о муже. О его друзьях. О бумагах. О связях. И вас никто больше не обидит. Будете истинной королевой нашего двора.
- Я ничего не знаю, - тупо повторила я.
Наверное, если бы он просто приказал лечь к нему в постель ради свободы, я бы легла. Жизнь у меня одна, жить очень хочется, особенно потому, что я-то знаю: стоит только мне оказаться рядом с открытым окном – и меня тут уже не будет. Но стать предательницей… Ни за что!
- Что ж, времени у нас полно. Подумайте еще.
И он ушел.
Я сидела на тюфяке, дрожа и цепляясь за отвороты халата. Боже, что теперь со мной будет? Мне-то это за что? Я даже не отсюда! Мне по большому счету плевать на Ранолевс и его королей. И семья моя не здесь! Почему не рассказать всё, что я знаю, а знаю я очень немало? Освободиться, улететь, жить далеко отсюда, начать всё с начала. Мне всего двадцать пять лет. Вся жизнь впереди!
Спокойно, Эва. Нет, ты Авелин. Может быть, ты не из знатного рода, но и не предательница. Сколько лет ты жена графа Волорье? Ты жила в его доме, ни в чем не знала отказа, он тебя кормил, поил, одевал, осыпал драгоценностями. К его телу ты прижималась по ночам. Он сидел у твоей постели, когда ты болела, гладил по волосам, когда ты мучилась похмельем, массировал ноги после танцев. Он, конечно, сволочь, но тебя любил. Уж как умел. Использовал – но и любил. И предать его после всего, что было – немыслимо. Ты ведь сама не сможешь себя простить за это. И ладно граф – но есть еще Ада, недавно родившая дочь. Есть Хлоя. Есть множество других людей, чьими жизнями ты просто не имеешь права рисковать.
К тому же… Пока ничего страшного не произошло. Всего лишь камера. Это не пыточная, не дыба, не раскаленный металл к ступням. Меня даже не били.
Я прекрасно осознавала, что пыток я не выдержу. Как только ко мне приблизится палач – я расскажу все: и что знаю, и что не знаю. Но пока я тут – буду молчать.
День проходил за днем. Я догадалась, что кормят меня два раза в день и масло в светильник подливают ежедневно, и ложкой царапала палочки на стенах: две кормежки – одна палочка. Палочек было уже много, я пересчитывала их постоянно, но сразу же забывала получившуюся цифру. Одиночество сначала сводило меня с ума, а потом я даже его полюбила. В конце концов, теперь никто не требует, чтобы я летала по чужим домам. Никто не ждет от меня подвигов. Ничего больше не существует вокруг, кроме стен и царапин на них.
Ко мне относились лучше, чем могли бы. Еда была свежей, воды много – я могла и умыться из кувшина, и с трудом, но ополоснуть тело. Сорочка, правда, ушла на тряпки – потому что я женщина, а критические дни никуда не делись. Я их кое-как стирала, раскладывала на полу, чтобы они сохли. В эти дни было даже весело – хоть какое-то разнообразие. Чтобы не ослабело тело, я первые недели делала ниххонские упражнения: приседала, размахивала руками и ногами, но потом перестала. Просто лежала на тюфяке, то и дело проваливаясь в сны.
По моим подсчетам прошла зима. А может, и не одна – я уже ни в чем не была уверена.
Когда в один из дней в камеру заглянул гвардеец и кинул мне бархатный плащ – я даже не поняла, чего он от меня хочет.
- Наденьте плащ, ваша милость, - странным, рычащим голосом сказал он. Я так давно не слышала ничей голос, кроме своего, что даже растерялась. – Сегодня знаменательный день.
Я надела плащ, накинула капюшон. Он странно посмотрел на мои босые ноги, но ничего не сказал.
