Театр показал еще три спектакля, они прерывались объявлением воздушной тревоги. Зрителей становилось все меньше. Двадцать четвертого числа, когда был разбомблен Минск, в Киеве началась паника. Режиссер собрал труппу и объяснил, как вести себя при немцах, чтобы сразу не расстреляли.
Театру все-таки удалось уехать. Они влезли в последний поезд: рядом люди карабкались на крыши состава, через окна передавали детей с приколотыми к их одежде бирками. Вагоны, в которых находилась большая часть театральных декораций и костюмов, отсоединили. ТОЗК вернулся в Москву без них. Но в череде начавшихся потерь эта потеря оказалась далеко не самой страшной.
Первые дни сознание цеплялось за какие-то мелочи, важные в мирное время. Анне было жалко, что в августе она не поплывет по Волге. Ведь вряд ли этот кошмар закончится до осени. Ей не хотелось расставаться с мечтой, в которой она стояла на палубе, любуясь закатами.
Москвичи тоже пока держались за видимость довоенной жизни: в городе продавали газировку и мороженое, в кинотеатрах шли прежние фильмы, а стрелки часов на Пушкинской площади по-прежнему безотказно показывали время всем, кто, волнуясь, ждал свидания под бронзовым поэтом. Но уже для светомаскировки были выданы темные шторы из какой-то невиданной плотной бумаги, и в городе появились растерянные женщины с детьми и огромными узлами. Это были первые беженцы.
По улицам нестройно замаршировало ополчение. Ночью добровольцев увозили на фронт: бесконечный поток городских автобусов тесными рядами мчался по Садовому, поворачивал в сторону Бородинского моста, стремясь к Минскому шоссе и дальше на запад.
Самая первая сирена воздушной тревоги прозвучала в три часа ночи. Анна с мамой спустились в бомбоубежище. Там шумели вентиляторы, играли дети и пахло валерьянкой. Взрослые сидели бледные и собранные. У кого-то на руках были младенцы, у кого-то кошки или собачки. Одна бабуля притащила клетку с попугаем. Мама взяла с собой пяльцы с начатой до войны вышивкой.
Мальчик лет пяти успокаивал свою сестренку:
– Не бойся, немцы нас не сбомбят.
Сидевшая рядом с мамой женщина вздохнула:
– Еще вчера я ныла из-за таких пустяков, грешила против своего счастья.
– Да все мы тут грешники, – зашевелилась другая.
А мама, обычно словоохотливая, промолчала, еще ниже склонившись над вышивкой. Она теперь боялась своего немецкого акцента.
Город спрятался за черными шторами, возвел похожие на главные здания фанерные обманки. На пустырях выросли ложные заводы, в которых по ночам светились огни ненастоящих цехов. Москва даже попыталась выдать Кремль за жилые дома – художники расписали одну из крепостных стен фальшивыми окнами. Мавзолей стал двухэтажным жилым домом, была закрашена позолота соборов, зачехлены звезды кремлевских башен. А Обводной канал с высоты теперь казался обычной замоскворецкой улочкой.
Первые воздушные тревоги были учебными. Вскоре москвичи привыкли и к ним, и к трассирующим красно-зеленым огням, которые выглядели до странности празднично в сиреневом летнем небе. Бомбардировки начались в конце июля. Москва умело защищалась. Истребители атаковали немцев еще на подступах к столице. Прожекторы ловили самолеты в перекрестья своих лучей, облегчая работу зениткам. Плавающие высоко в небе серебристые рыбины аэростатов тоже мешали немцам.
Те растерялись: завоевывая Европу, они не сталкивались с такой искушенностью в маскировке. Но немцы педантично продолжили свои налеты. Иногда фугасные бомбы все-таки попадали в дома, разрушая их с грохотом и хрустом. Половина Вахтанговского театра была превращена в груду кирпичей, досок, сломанной мебели. Декорации и реквизит разбросало по соседним арбатским переулкам. Той ночью погиб темноглазый красавец-актер Куза, он вместе с товарищами дежурил на улице возле театра.
Анна все чаще оставалась дома во время бомбежек. Она вдавливала лицо в матрас и накрывала голову подушкой: будь что будет. И начиналось… Предупреждая о налете, пронзительно выли сирены. Ненадолго наступала тишина, потом раздавался тяжелый рев – это летели немецкие бомбардировщики, их ни с чем нельзя было спутать. Моторы советских истребителей звучали в другом тембре. Хлопками тявкали зенитки, на асфальт со звоном падали осколки их снарядов.
Анне хотелось убежать из этих страшных ночей с их железным воем. Она даже начала завидовать уехавшему на фронт Максиму. Он писал, что у них пока тихо.
Однажды бомба упала совсем близко, во дворе. Раздался похожий на шорох свист, глухой удар в землю. Дом заходил ходуном, затряслась кровать, где-то разбились стекла.
– Oh mein Gott, oh Himmel… Бодже!
– Мы на каком свете? – спросила Анна охрипшим от волнения голосом и сама же ответила, нервно рассмеявшись: – Пока на этом.
В начале сентября в ТОЗК состоялось собрание коллектива. Парторг положил перед собой газету.
– Товарищи, наш театр с первого дня войны стал мобилизованным и призывным. Мы откликнулись на обращение пленума ЦК профсоюзов о том, что…
Он приложил свои круглые очки к странице «Правды».
