Два грузовика фронтовой бригады выехали на фронт непогожим сентябрьским полднем. Они мчались, разбрызгивая широко разлившиеся московские лужи – мимо окон в белых косых крестах, мимо новеньких заборов, спешно поставленных, чтобы скрыть свежие руины.
Последняя бомбежка случилась восьмого числа, немцы сбросили фугаски на Замоскворечье. Той ночью горизонт был красным от зарева пожаров. С тех пор ни один самолет пока не прорвался к Москве, и единственным, что в последние пять дней обрушивалось с неба, были потоки воды. Столицу заливало тропическими ливнями.
На улице Горького бойцы противовоздушной обороны тянули за веревки плывущие над их головами огромные газгольдеры с водородом. Вся улица была обложена мешками с песком. Их были сотни – темных от влаги, нагроможденных друг на друга. Закрывая витрины, эти мешки образовывали дзоты с деревянными рамками бойниц. По Садовой медленно ползли грузовые троллейбусы с дровами, а на Большой Дорогомиловской торчали из земли дула врытых пушек, возле них дежурили зенитчики.
Ехать предстояло часов шесть. У актеров было приподнятое настроение, шутки не смолкали. В первой полуторке сидели Турынский, Дорф, Бродин, Пекарская, Полотов и трио музыкальных эксцентриков Семилетовых, состоявшее из братьев-циркачей и большеглазой юной Капитолины, жены одного из них. Пол в кузове был застлан досками, сиденья тоже были из досок. Когда трясло на неровной дороге, Семилетовы бережно придерживали футляры с музыкальными инструментами.
– Напал гад на наш сад… Что надо? Убить гада! – вдруг объявил Дорф своим густым голосом. – Сегодня на улице подслушал этот стишок… Из головы не выходит! Запишу-ка для скетча, я ведь такой крохобор.
Он сунул руку в свой карман, но вместо неизменного блокнота извлек оттуда леденец. Он полез в другой карман – там оказалась только пачка «Делегатских» папирос.
– Куда я блокнот положил? Наверное, в чемодан. А записать надо, пока не забыл! Товарищи, одолжите, кто-нибудь, карандашик.
Получив карандаш, он принялся корябать прямо на папиросной пачке.
– Какой там скетч, Рафа? О пьесе музыкальной думай, на военную тематику, – не менее сочно прогудел Турынский. Он заметно похудел за последние недели. Его коверкотовое пальто теперь казалось не по размеру большим.
Дорф замер, задумчиво поводил пальцем по выпуклой кремлевской башенке на пачке папирос.
– Пьесу, говоришь?
– Почему бы и нет?
– Точно! Про фронтовую бригаду сделаем пьесу, – оживился Бродин, он тоже был генератором идей. – Там всему место найдется! И подвигам, и песням, и музыке, и любви, конечно.
– С Аннушкой в главной роли! – добавил Турынский.
Анна рассмеялась.
– Ловлю вас на слове!
– Рабочее название «Бригада номер тринадцать», – вдохновляясь вместе со всеми, предложил Полотов. – Материал подсоберем в полевых условиях.
– Тринадцать… Ох, сейчас только до меня дошло. Сегодня вдобавок тринадцатое число!
– И нас тринадцать человек, – округлив свои наивные глаза, вспомнила Капитолина.
– С тринадцатью рублями суточных в кармане!
– И выехали мы в тринадцать часов дня… Сема, так то ж счастливое число! Точно тебе говорю. Я в первый раз женился тринадцатого мая! – подвел итог Дорф, хлопнув друга по коленке.
Они надеялись вернуться домой такими же невредимыми и веселыми и не подозревали, что их жизнь уже переломилась на «до» и «после».
Закончились ленты огромных новых зданий на Можайке, замелькали палисадники, деревянные домики с кружевными наличниками. Грузовики выехали на окраины Москвы. На железнодорожном переезде им пришлось остановиться: измученная худая дежурная в черном мужском бушлате опустила перед ними шлагбаум. На запад прогрохотал тяжелый состав с военными машинами, зенитными пушками и танкетками. Вслед за ним другой паровоз протянул в сторону Можайска три пассажирских вагона.
Дежурная не поспешила в свою будку, она ждала состав с противоположного направления, и вскоре он появился. Он полз очень медленно. На нем были белые круги с красными крестами. Последний вагон оказался покореженным, с выбитыми стеклами. Трудно было поверить, что бомбардировщики выбрали своей целью санитарный поезд.
Артистов устроили в землянке километрах в тридцати от линии фронта. И началось: переезды на полуторках от одной части к другой, пять-шесть концертов в день – на полянках, пригорках, возле стогов. В минуты отдыха Анна любовалась простыми и прекрасными вещами: клином птиц в небе, заросшей речушкой, мельницей у плотины.
С мельницы неслись стук и грохот, там мололась мука для красноармейской пекарни. Вода бурлила, тряся отводной желоб, и с брызгами падала на лопасти мельничного колеса, заставляя его вращаться. Рядом расхаживал мельник в ватных, густо обсыпанных мучной пылью штанах. Крестьянские подводы с мешками зерна ждали в очереди, и лошади лениво щипали траву своими толстыми подвижными губами.
