Как жить дальше? Анна с двумя полными ведрами медленно шла от колодца. В каждом ведре плавало по большому капустному листу. Хима посоветовала класть их, чтобы не расплескивать воду. А Химу научила этой крестьянской хитрости ее бабушка.
Вдали темнела тоскливая ноябрьская гуашь: низкое небо над рябым болотцем, черный лес, мелкий кустарник за полем. Все выглядело как сто или двести лет назад. В таком месте легко было подумать, что не случались на свете ни революции, ни триумфальные пятилетки. Сколько поколений гуляли, кружили в хороводах на этих лугах.
Хима рассказывала Пекарской и Полотову, она хорошо это помнила, как в весенние праздничные дни народ, взяв в церкви образа и хоругви, ходил крестным ходом от деревни к деревне. Впереди ступали мужики без шапок, за ними следовали бабы. А в пасхальную ночь крестьяне из ближайших деревень плавали на своих лодках к заутрене. «Сильно пригоже то было!»
Да, красиво… Анна представляла огоньки лодочных фонарей на черной глади широко разлившейся реки и попеременное пение: мужчины начинают, женщины продолжают своими тонкими голосами – «Христос воскресе!». Все это происходило на памяти еще живого поколения, и все это исчезло безвозвратно.
Хима приняла у Пекарской ведра, дождалась, когда Анна переведет дух.
– Ласынь, не злуйтеся на мене, но вы тяперь лучше уходите… А то вы уси мои харчовья зъили. Не вздолим мы уместе.
Анна растерялась, но понимающе закивала. Конечно… Как можно обижаться? Пора было и честь знать.
На следующий день баба Хима собирала их в дорогу. Она сунула Полотову теплые варежки-вязенки, Анне дала мешочек с вареными яйцами, картофелинами и лепешками.
– Куды пойдете?
– В Вязьму. Уже решили.
– Что ж, ходите в Вязьму, – вздохнула старушка. – Там еды поболе. Вязьма у пряниках увязла.
Она перекрестила обоих.
– Бох не бяз милости, казак не бяз доли.
Только весной они узнают о беде, которая случилась с Соловушками. Немцы назначили Антон Антоновича старостой, не подозревая, что Соловушки уже стали партизанской деревней. Колхозники отправляли в лес продукты, брали к себе раненых. Партизаны даже приходили к крестьянам помыться – в такие дни над всеми баньками кучерявились нежные белые дымки. Но кто-то донес на соловушкинцев. Нагрянули с карательной акцией немцы, и над деревней взвился черный дым.
Первой загорелась изба деда Антона – солдат поднес факел к ее соломенной крыше. Пламя взбежало вверх, из него полетели искры, отсветы упали на стожки сена и разграбленные ульи – немцы уже забрали у пчел зимний запас меда. На снегу, раскинув руки, лежал сам убитый дед Антон.
Вскоре вся деревня была охвачена огнем. Пламя сначала тихо, потом с треском пожирало дома, стога, сараи. Оно то делалось ниже, то поднималось, словно плясало вприсядку. Носились испуганные собаки, из дворов выбегала скотина, вылетали, теряя перья, с насестов куры. Вдалеке на фоне снега и краснеющего неба двигались танки, машины и нескладные фигуры уходящих карателей в длиннополых шинелях.
А на улице дрожали женщины и дети. У некоторых крестьянок на руках плакали завернутые в платки и тряпки груднички. Химы среди женщин не было, она сгорела вместе со своей хатой. И золотоголового Григория Петровича нигде не было видно, он убежал к партизанам…
Это горе случилось в конце зимы. А пока что стоял ноябрь. Пекарская и Полотов шли мимо бескрайних полей и перелесков по вековому пути, не раз проверенному чужими армиями. Этой земле не внове было впитывать кровь.
Навстречу медленно брели древние старик и старуха с перекинутыми через плечи котомками.
– Скажите, там Вязьма? – спросил их Полотов, показывая на дальние шпили храмов и белые маковки куполов.
Нищие остановились, опершись на свои посохи, и молча кивнули. У старухи были очень светлые, почти белые глаза и скорбное доброе лицо. Анне показалось, что это на нее смотрит сама поруганная Россия.
Издали вяземские домики под деревьями выглядели очень уютно. Можно было представить уездную атмосферу, которая царила в городе до революции. Вязьма оправдывала свое название изгибами реки, узорами храмов, вязями ближних болот.
А вблизи… На улице, задрав свою коротенькую пушку, кособочился давно брошенный легкий советский танк, и повсюду были указатели на немецком. Столб со стрелками направлений сообщал, что до Москвы вермахту остается всего двести шестьдесят шесть километров. Возле колонки было написано: «Вода только для немецких солдат. Русским расстрел на месте».
В разгромленной витрине кооперативного магазинчика валялся, как реквизит недоигранного спектакля, никому не нужный муляж «шахматной» советской колбасы. Он был сделан из воска и папье-маше. Темные квадратики на срезе изображали говядину, белые – свиной шпик.
Напротив длинного двухэтажного здания железнодорожной станции работали ломами пленные. Покачиваясь от слабости, они перешивали широкую русскую колею на европейский размер, чтобы она стала годной для локомотивов из Германии.
