– Кабаре «Катакомбы» – слышали о таком?
Пекарская с Полотовым переглянулись, пожали плечами.
– Не слышали? Обижаете, наше кабаре было очень популярным! – улыбнулся Финк. – Ну да ладно, это сейчас не важно. Я там много чего болтал со сцены… Кто в Германии главный электрик? Угадайте! Наш электрик подсоединил Австрию, отключил Россию и до сих пор продолжает играть с переключателями.
Я выступал, а эти гады все записывали, не скрываясь… Однажды я спросил их: не слишком ли быстро говорю, успевают ли они следовать за мной? Или мне пора собирать свои вещички и следовать за ними? Поверьте, я далек от политики, я просто индивидуалист. В общем, мы с друзьями оказались в Эстервегене. Это лагерь. Сам Геббельс меня посадил… Все мои друзья погибли. А мне повезло, что Геббельс с Герингом друг друга не переносят! Геринг и выпустил меня на свободу.
Финк жизнерадостно рассмеялся.
– Гарантий, конечно, не дали. Поэтому я решил спасать свою шкуру в вермахте на Восточном фронте!
У него была эластичная, как будто резиновая улыбка и идеальное для комика лицо. Когда улыбались губы, взгляд оставался холодным (Полотов потом назвал это «глазами Сальери над моцартовской улыбкой»). И наоборот – при безразличной линии рта Финк мог весь искриться добродушным весельем. Наверняка он замечательно выглядел на сцене в своих «Катакомбах».
На рождественском концерте зал был полон. От зрителей пахло ваксой, дешевым одеколоном и выпивкой. На сцену вышли Финк и Полотов. Финк поежился, потопал ногами, как на морозе.
– До чего жуткий холод в этой России! Не правда ли, друзья? – обратился он к солдатам. – Мы вчера ехали в грузовике по полю и немного подорвались на мине… Надо же было такому случиться! Короче, я выскочил из горящей кабины и… сразу залез обратно!
Зрители вяло посмеялись. Они любили Вернера и его шутки, но русский мороз приносил им слишком много страданий.
Финк громко вздохнул и развел руками.
– Вечная проблема комика! Если ты рассмешишь людей, тебя не примут всерьез. А если к тебе относятся серьезно, тогда ты плохой комик… Все, ухожу с должности! И не уговаривайте! У вас будет новый конферансье. Это…
Он широким жестом указал на Полотова и крикнул, растягивая слова:
– Зна-а-аменитость московской сце-е-ены! На-а-аш дорогой… Даниэ-эл!
Полотов шагнул вперед, старательно заговорил по-немецки.
– Добрый вечер, господа! Счастливого всем Рождества! Знаете, где я был на днях? В местном лесу. Выбирал там рождественскую елку и познакомился с очаровательной рыжей… лисичкой.
Немцы одобрительно загудели, предвкушая смешную историю.
– Лисичка была очень грустной. Она пожаловалась мне на пьяницу зайца, который каждый день безобразничает в лесу. «Разве нельзя издать закон, запрещающий зверям пьянство?» – спросил я. «Ах, мой дорогой, такой закон в лесу уже есть, – вздохнула лисичка. – Я только вчера напомнила о нем вдребезги пьяному зайцу». «И что же он сказал в ответ?». «Сказал, что он не заяц, а рыбка. И им, рыбкам, все равно, какие у лесных зверей законы».
Говоря за лисичку, Полотов щурил глаза, играл воображаемым хвостом и, согнув кисти рук, прижимал их к груди, словно это были лапы. Довольные солдаты смеялись.
– А теперь перенесемся из холодного леса на цирковую арену! Предлагаю вашему вниманию буффонаду! Ее покажут звезды московского цирка Иван и Капитолина Семилетовы!
Семилетовым было трудновато без брата, но на помощь приходил рыжий клоун Сережа. После их музыкальных шуток на сцене появилась «звезда экрана и мюзик-холла» Анна Пекарская.
Анна в накрахмаленном марлевом платье, окрашенном луковой шелухой и зеленкой, совсем не походила на приму. Из пышных воланов торчали худые руки. На ее ногах болтались не по размеру большие босоножки, другой обуви на разграбленном городском складе не нашлось. Перед концертом она вдобавок сожгла свои волосы щипцами. Оставалось только представлять себя нищей французской девчонкой на городской площади.
Еще никогда ей не было так страшно на сцене. Зрители казались однородной угрожающей массой, в полумраке зала поблескивали их бутылки и начищенные пряжки ремней. Как хорошо, что ее колени прикрыты марлей. Никто, кроме странной старухи в шляпе и красном шарфе, не замечает их дрожь. Старуха сидела в первом ряду, с жалостливым укором глядя на Пекарскую.
Когда Анна запела ту самую песенку Иварсона, в зале вдруг зародился ритм. Бум-бум-бум! Это солдаты стучали по подлокотникам кресел. Те, у кого руки были заняты бутылками, топали по полу. Немцы отбивали такт все громче, словно это была не весенняя песенка, а военный марш. В памяти Анны всплыл образ: хозяин кукольного театра ритмично щелкает плеткой перед своими актерами.
Иван Семилетов с Полотовым стояли за кулисой.
Иван обеспокоенно спросил:
– Чего это они?
– Это они так аплодируют, – объяснил Полотов. – Привыкай.
Последним номером была их коронная песня про Стеньку. Ее исполняла вся труппа, даже клоун Сережа. Солдаты хорошо знали мелодию, они стали подпевать на свой лад, забивая голоса актеров. Только их песня была про немецкую «мутер» Wolga.
