– Да потому что он мой муж. Все знают!
Это было одно из самых убедительных выступлений в ее жизни.
Поразмыслив, чиновник что-то пометил в своей тетради.
– Хорошо. Мы выдадим вам «бишайнигунг». Получите зарплату, паек, пропуска по городу. А нам нужны от вас музыка и веселье. Оперетты лучше всего. Только никакой «Сильвы», Кальман – еврей. И постепенно заменяйте русскую речь немецкой. И чтобы ничего советского. Скоро Рождество, вы будете выступать перед солдатами вермахта.
Заметив, как побледнели актеры, он слегка возвысил голос:
– Вы знаете, что русский театр начинался с немецкого? Еще пастор Грегори из Немецкой слободы со своими учениками…
Но остатки тринадцатой бригады продолжали сопротивляться: они не успеют подготовиться, у них даже нет музыкальных инструментов.
– Инструменты найдутся. Вы станете частью русской труппы, у вас будет профессиональный антрепренер из Берлина.
– У меня нет концертного платья, – не сдавалась Пекарская.
Немец негромко стукнул карандашом по столу, и актеры сразу замолчали.
– Возьмете на складе марлю и сошьете. Или вы желаете в лагерь?
Уже на улице, на ступеньках управы, Анна потрогала свои горящие щеки.
– Ниша, только не говори мне сейчас, что ты не знаешь немецкий.
– Знал.
– Придется снова учить.
– Да понял я все! Смотри, я уже пять минут, как казачий чуб начал отращивать.
– Порепетируй немецкие шутки.
– Видел я их тупые шутки. Комик показывает в подробностях, как женщина натирается мочалкой… Потом его собачка поднимает заднюю лапу над букетом цветов и стоит так несколько минут… Ну и попали мы в переплет, Вава.
– Да, попали. Выступим один раз. А там, может, что-то изменится.
Через несколько дней к маленькой труппе добавился еще один человек из фронтовой бригады номер тринадцать. Это был рыжий клоун Сережа. Он тоже проделал свой долгий путь в Вязьму. Сережа рассказал про Дорфа и Бродина. Оба погибли, как и работали – вместе. Узнав, что они евреи, немцы повесили их рядом.
На немецком кладбище у разрушенной церкви из-под снега выглядывали верхушки березовых крестов с нахлобученными на них касками. На овальных табличках чернели жуки готических букв. Казалось, целая армия выстроилась в шеренги под снегом.
Пекарская и Полотов шли на репетицию, нащупывая ногами тропинку, где поплотнее, чтоб не оступиться. За несколько дней вся Вязьма превратилась в большой сугроб.
Дорога была расчищена только возле казармы, где квартировала рота пропаганды. Немцы выгружали там из грузовика провизию: свежезабитых кур, бутыли с мутным растительным маслом, мешки с картошкой. Весь деревенский провиант лежал в открытом кузове, хозяйственно прикрытый школьной географической картой, как брезентом.
На школьной карте к огромной РСФСР примыкали яркие лоскутки советских республик и присоединенных прибалтийских, западноукраинских земель. После нескольких месяцев войны этих границ больше не существовало. Новая, еще не успевшая обтрепаться карта устарела.
Один солдат, жестикулируя, рассказывал что-то смешное товарищам, и те громко гоготали. Шутник выглядел совсем не по-военному в своей куцей, подвязанной ремнем шинельке. Это был тот самый антрепренер, возглавивший русскую труппу. Его звали Вернер Финк.
Увидев Пекарскую и Полотова, он радостно поспешил к ним навстречу.
– Даниэл, Анна – гутен так!
На его замерзшем носу болталась прозрачная капля.
– Холодно! У меня воротничок и пилотка просто деревянные от мороза, – пожаловался Финк.
Трикотажная труба «ток», надетая под пилотку, совсем не грела его. Он показал на свой ботинок, из которого выглядывал уголок газеты.
– Вот, приказали утепляться прессой. Хоть какая-то польза от пропаганды доктора Геббельса.
Финк зашагал рядом.
– А я, друзья мои, после Рождества уезжаю в командировку, в Берлин!
– Это хорошие новости, Вернер? – спросил Полотов на своем ломаном немецком.
– Это замечательные новости! Привезу вам музыкальные инструменты и костюмы для выступлений.
Антрепренер общался с ними на равных. Все трое были актерами и ровесниками – для Финка этого оказалось достаточно. Он собирался что-то еще сообщить, но перехватил остановившийся взгляд Полотова.
Тот смотрел на виселицу на площади. На веревке раскачивался мертвый молодой мужчина со связанными за спиной руками. Рядом с ним висела, уронив набок голову, та самая девушка, которую Пекарская с Полотовым не так давно видели живой. У нее было черное лицо. Ветер развевал ее легкие русые волосы.
К виселице была прибита табличка с крупной, чтобы издалека читалась, надписью: «Так кончает партизан и тот, который помагает». Буквы были выведены старательной рукой.
– Я прошу прощения… – глухо произнес Финк после молчания. – За всю Германию. Мой народ обезумел.
– Вернер, вашей личной вины здесь нет, – сказала Анна.
– Есть! Я немец. Как говорится, одна империя, один народ, одна ошибка! Если я не вернусь из Берлина, дорогие мои, то… Что ж, передам привет… с того света.
– У вас неприятности? – забеспокоилась Анна.
– А! Длинная история. – Антрепренер махнул рукой. Но было заметно, что он ждет, когда собеседники попросят рассказать ее.
Им и вправду было интересно. И Финк начал:
