Сюда только что прибыл очередной состав с военнопленными. Красноармейцы стояли в вагонетках, плотно притиснутые друг к другу. Масса плеч и голов слабо шевелилась над металлическими бортами. Некоторые головы уже бессильно упали вниз или были запрокинуты с безжизненно раскрытыми ртами. Слышался надрывный кашель.
Пленникам приказали выбираться на перрон. У большинства не было теплой одежды. У некоторых не было обуви, остались одни портянки. И ни у кого не было сил. Колонна двинулась в сторону города. Это был марш живых мертвецов, тень той армии, которую Анна видела месяц назад. Упавших немцы добивали, остальных торопили ударами прикладов.
Их гнали к лагерю, окруженному вышками и обнесенному двумя рядами проволоки высотой в два человеческих роста. Его периметр патрулировали солдаты со сторожевыми собаками. Возле проволоки лежала на земле мертвая женщина в беретике, ее неестественно вывернутая рука сжимала небольшой узелок. Наверное, горожанка пыталась бросить еду двум молодым красноармейцам, которые, тоже застреленные, раскинулись по другую сторону ограды.
В воздухе медленно кружили редкие снежинки. Они словно стремились обратно наверх, не желая падать на эту страшную землю.
Единственное лагерное здание зияло пустыми проемами окон и дверей и не имело крыши. Возле него была сложена груда припорошенных снегом тощих тел. Некоторые еще слабо шевелились, а один человек медленно, сантиметр за сантиметром, полз прочь. Он упрямо хотел жить.
Русские мужчины, мальчики… Отправляясь защищать свои деревни и города, думали ли они, что их ждет ад на родной земле.
Пекарская и Полотов молча шли по городу. На фонарном столбе были прикреплены сразу два приказа коменданта. О том, что каждый, укрывший у себя советского солдата или командира или давший им пищу, будет повешен. А того, кто появится после четырех часов тридцати минут дневного времени, ждет расстрел на месте. Но даже в полдень местных жителей было мало, они выглядели затравленно.
Полицай и немец вели куда-то полураздетую бледную девушку. А неподалеку, стоя над дохлой собакой, гоготали солдаты. Им было холодно: они притоптывали на месте, ударяли себя по бокам. На одном были совсем не военные ватные штаны.
– Что интересного в этой собаке? – спросил Полотов у Анны.
– Они говорят, что ее надо дать на обед русским, – не сразу ответила она.
Полотов прислонился к стене.
– Все. Больше не могу…
Пекарская взяла его за плечи.
– Ниша, нам надо идти.
Только сейчас Анна заметила, что они стоят прямо под табличкой: «В этом доме живут немцы. Кто нарушит их собственность или покой, будет расстрелян. Комендант».
– Ниша, прошу тебя, отойдем…
Но ими уже заинтересовались.
– Ком, ком, – простуженным голосом позвал солдат в ватных штанах, с нехорошей улыбкой щелкая пальцами. Такими жестами в старое время подзывали официантов.
У немца были сопливый нос и безбровое бабье лицо. Ему приглянулись платок Анны и варежки Полотова. Утеплившись, он махнул рукой, позволяя русским идти дальше.
Перед гортеатром, в котором разместилась казарма, белела обезглавленная статуя Ленина и стоял развороченный киоск с вмерзшими в грязь советскими газетами. На газетном стенде висели отпечатанные под копирку листки комендантского воззвания. На этот раз вездесущий комендант требовал зарегистрироваться в управе и рассказывал, как большевики «высасывали население», превращая его в рабов, и как теперь все будет хорошо, потому что пришли освободители.
В здании управы жалась к стене робкая очередь. Плакат над головами людей призывал ехать в Германию: «Своей работой ты поможешь уничтожить большевизм». И нарисованная молодая женщина, таких пышущих здоровьем и оптимизмом было не найти во всей округе, белозубо смеялась на фоне поезда: «Еду завтра! Кто со мной?»
– Анна Георгиевна, Анна Георгиевна! – пропищал девичий голосок.
Анна не сразу узнала Капитолину и Ивана, уж очень измученными выглядели Семилетовы. А они с жалостью посмотрели на Полотова и Пекарскую.
– Ну вот, труппа собрана, – грустно пошутил Полотов.
К чиновнику биржи труда актеры подошли вместе.
– Ваша профессия? – спросил тот, проверив паспорта. Он был из прибалтийских немцев.
Анна ответила за всех, что они артисты и могли бы выступать для населения.
– Покажите, что умеете, – приказал немец.
Пекарская исполнила куплет французской песенки, которую раньше пел Иварсон.
Чиновник задумчиво покрутил свой остро отточенный карандаш.
– Но что вы можете как русские актеры?
Все четверо, встав рядом, грянули «Из-за острова на стрежень».
Немец поднял руку, останавливая песню. Он впился глазами в Полотова.
– Вы потеряли паспорт. А какая ваша национальность?
Полотов не ответил. В его воробьином взъерошенном облике вдруг проступило надменное упрямство.
– Он донской казак, – вмешалась Анна. – Разве не видно по лицу?
Немец перевел взгляд на Пекарскую, его глаза говорили: ничего, скоро вся спесь сойдет с тебя, маленькая актриска. Не с таких сходила.
– Вы готовы поручиться за свои слова? За неправду мы наказываем.
Анна удивленно подняла на него бровь и рассмеялась.
– Конечно!
– Почему вы взяли на себя такую ответственность?
