Зазвонил телефон. Она сказала Вильнеру, что возьмет трубку, и по пути ласково прикоснулась к его руке. А он, не обращая на нее внимания, молча курил, поглощенный возникшей в его душе мелодией.
– Да, это я, – ответила Пекарская кому-то на другом конце провода. – Добрый день… Это точно? Ох… хорошо… хорошо… Когда приехать? Благодарю вас за прекрасные новости!
Едва положив трубку на рычаги, она радостно, совершенно по-девчоночьи, крикнула Вильнеру:
– Туся, меня утвердили на роль! Они хотят тот эпизод с проб сразу в фильм поставить!
Ее муж наконец отвлекся от своих мыслей:
– Поздравляю, любимая! Видишь, я был прав – они не могут без тебя.
– Представляю, как они обсуждали мою кандидатуру, – оживленно сказала Анна. – Кто же еще так натурально сыграет немку-надзирательницу? Конечно, Пекарская. Она вдобавок сидела.
– А что именно ты показала им на пробах?
Анна выдержала паузу.
– Это что, допрос? Я обязана вам отвечать?
Вильнер улыбнулся, предвкушая игру.
– Обязаны.
Анна поманила его пальцем. Когда он присел рядом на диван, она отобрала у него папиросу, несколько раз взволнованно втянула дым и, вся съежившись, пролепетала:
– Не понимаю, что вы хотите узнать. И мне очень страшно.
– Что именно? Шпионкой быть страшно?
Пекарская опять затянулась, на этот раз вызывающе глядя Вильнеру в глаза. От ее испуга не осталось и следа. Она медленно накрутила свой локон на палец, сделала еще одну неторопливую затяжку и с циничной улыбкой выдохнула дым в лицо мужу.
– На понт меня берешь, начальник? Не получится!
Перед ошарашенным Вильнером теперь сидела не жена, а какая-то помесь светской львицы с тертой зэчихой. Он растерянно расхохотался.
– Такой талант – только у тебя!
А потом взял со стола сборник Мининой и вернулся к окну: к прекрасным стихам и к пока не выговоренному, но уже ставшему таким дорогим имени, к внутреннему пению и небу. Положив книгу на подоконник, он не убрал руку с обложки. Пекарская заметила и эту задумчивость, и этот бережный жест. Радость постепенно увяла на ее лице.
Вскоре в жизни Анны наступило время печальных открытий. Сначала возникла дочь вождя. Она позвонила, попросив о встрече. Договорились увидеться прямо в театре.
Молодая женщина, которая энергичной походкой вошла в фойе, оказалась некрасивой, а ее рукопожатие – слишком крепким для уверенного в себе человека. Пекарская извинилась, что ей негде толком ее принять.
– Значит, нужно найти место, – со вздохом приказала гостья, расстегивая свое пальто с солидным каракулевым воротником.
Анна позвала ее в ложу.
– Там вроде никого не должно быть, репетиция уже закончилась.
Они уселись в обитые бархатом кресла, помолчали.
– Мне нелегко вам признаваться, просто вы должны знать.
Гостья начала скромно, но кресло, в котором она только что устроилась, прямо на глазах у Анны превратилось в трон.
– Тусе очень тяжело вести двойную жизнь. Он и так пострадал из-за нашей любви, заплатил за нее одиннадцатью годами в лагерях.
Договаривая, дочь вождя без всякого злорадства наблюдала, как рушится мир Пекарской.
– Да-да, во второй раз тоже. Он, едва в Москву из Воркуты приехал, сразу мне позвонил. Ведь его именно за это в Инту сослали. Вы, похоже, не знали…
Анна помотала головой. Ей показалось, что люстра падает с потолка, а бельэтаж вместе с креслами летит в пропасть партера. Ох, мать Большая Ведмедица, помоги… Она до боли впилась ногтями в свою коленку, дожидаясь, пока вся мебель вернется обратно.
– Чего вы хотите от меня?
– Отдайте мне Тусю, – потребовала дочь вождя. У нее было лицо жестокой девочки, которая ломает игрушки в уверенности, что назавтра ей купят новые. И она ожидала от Пекарской скандала: ведь актеры – люди нервные.
Но в голосе Анны прозвучало лишь тихое удивление:
– Вы меня просите, как будто он вещь.
Гостья немного опомнилась.
– Просто я люблю его. А он – меня. Это у нас настоящее… Извините, я не хотела делать вам больно.
Анна усмехнулась. Да, ей очень больно. Она наконец нашла силы повернуться к своей собеседнице.
– Я не собираюсь его удерживать. Если захочет, сам уйдет. Но вы не обольщайтесь насчет Тусиной любви.
Договорив, она снова увидела перед собой ребенка: испуганную, вжавшуюся в большое кресло девочку. В глубине своей души эта потерянная царевна сама все понимала. Пекарская почувствовала жалость к ней.
Узнав об их встрече, Вильнер пришел в неистовство. Он шаркал взад-вперед по паркету в своих домашних тапочках и хватался то за голову, то за сердце.
– Зачем она это сделала, зачем? В ее словах одна ложь! Я давно ее не люблю!
И Анна поверила ему. Конечно, он не виноват. Это все дочь вождя, которая привыкла, что любое ее желание выполняется. Ведь она по-прежнему оставалась царевной.
– Какая еще царевна?! – завопил Вильнер. – Царевны так себя не ведут! Она обыкновенная мещанка!
Его лицо побагровело от гнева, щеки затряслись. Анна даже испугалась, что с ним случится удар.
Наступила бурная весна. Воздух сделался теплым и легким, воды на улицах вдруг стало больше, чем снега, и все вокруг задрожало, защебетало в предчувствии очередного возрождения.
