Бодрый куплет из «Сильвы» крутился в голове у Анны, как пластинка с заевшей иглой. В висках стучало, боковое зрение улавливало какие-то угрожающие тени. То была пульсация крови в воспаленных глазах, а может, просто ветки шевелились за окном.
Затрезвонил телефон. Пекарская, в одной руке – сигарета, в другой – пепельница, постояла над ним, потом подошла к платяному шкафу и, замерев перед зеркалом, выдохнула дым в отражение. До чего никчемное, надоевшее лицо. И взгляд, как у приблудной дворняги… Она больше не любила себя. Ей захотелось раствориться, навсегда исчезнуть вместе с тающим в воздухе сигаретным дымом.
Телефон ненадолго затих и принялся трезвонить снова. К его настойчивому треньканью добавился звонок в дверь. Анна не двинулась с места, но дверь все равно открылась. Это вошла Рая, у нее был ключ. Поставив на пол сумки с продуктами, она посмотрела на Пекарскую и горестно покачала головой.
Телефон не умолкал. Рая подняла трубку. На другом конце провода был Вильнер. Анна поколебалась, но все-таки подошла.
– Ну здравствуй, – сказала она усталым голосом. – Да нормально я себя чувствую.
Он предложил оформить развод по ее инициативе и, кажется, считал свое предложение очень благородным. Анна отказалась.
– Не беспокойся о моей женской гордости и обо все остальном тоже… Нет, мне не нужно ничего из имущества… Ты правильно понял: не хочу ни дачу, ни машину… Ферапонт со мной останется. Что? Ну нет, я же сказала, не волнуйся об этом… Квартира тоже не нужна. Я буду в порядке.
Она обессиленно положила трубку на рычаги. Зачем ей акведук и город-сад, если душа выжжена, словно Хиросима…
– Имущество звонил делить? – спросила Рая.
Анна посмотрела на нее с растерянной улыбкой.
– Даже спорить не стал, обрадовался. А я-то, дура, думала – вдруг прощения попросить хочет.
Рая сделала решительный шажок вперед.
– Анна Георгиевна, вот знаешь что? Он тебя совершенно не стоит! Кухонный мужик он.
– Как это, кухонный?
– Да как баба он! Все время в сумки нос совал – что с рынка принесла? У плиты крутился, крышки приподнимал, как будто я без него не знаю, где свеженькое и полезненькое… Господи, насколько Максим был лучше!
Она осеклась, увидев, как побледнела Пекарская.
– Не смей!
Прежде Анна никогда не повышала голос на подругу.
– Это ты дальше своей кухни ничего и не знаешь! Кто ты такая судить его?
– Ну так ведь правда, – прошептала Рая и расплакалась.
Она не ожидала, что ее слова могут обидеть кого-то, кроме самого Вильнера. Слезы залили Райкино лицо, закапали с носа и щек, падая за воротник, словно к ее глазам были подведены, как у клоуна, гибкие трубочки с водой. Никто бы не смог переплакать Раису.
– Аня, прости, прости…
Она бросилась к Пекарской, горячо захлюпала ей в шею.
– Не прогоняй меня! Ведь я тебя очень сильно люблю. Мне самой страшно, как сильно. Помнишь, первый раз встретились? Это самый главный день моей жизни. Ты пришла в «Аркаду» вся такая… Ангелом небесным мне показалась…
Но Анна уже не сердилась. Обнимая Раю – нелепую, мокрую от слез и испуга, очень родную – она отстраненно посмотрела поверх тонкого пробора подруги. Разве можно прогнать ее? Они никогда не расстанутся.
– Райка, а вот я себе раньше говорила – до чего же ты, Пекарская, живучая… И теперь вдруг ничего не нужно стало… Совсем ничего, понимаешь?
Раины слезы сразу высохли. Она подняла голову.
– Как это ничего не нужно? Нет, Анна Георгиевна, так дело не пойдет. Мы справимся! Жить у меня будем. Вот я сейчас вам чаю вашего любимого сделаю, с молочком… Ведь не откажетесь?
Чай согревает душу, но сейчас это была просто горячая вода с каплей молока и заваренными листьями. Поперхнувшись и закашлявшись, Анна отодвинула невыпитую чашку.
– Может, тогда мандаринку дать? – продолжала суетиться Рая. – Сегодня купила.
– Нет.
– А если я ее почищу?
Не дождавшись ответа, Раиса печально опустила руки.
На «Маяковской» медленно прогуливались пассажиры. Над их головами парили парашютисты и планеры, которые все никак не могли слететь со своих потолочных мозаик.
Пекарская замерла у самого края платформы. Нет, она не будет повторять кроткую судьбу своей матери. Годами жить, вставая по утрам из одинокой постели, завтракая, выполняя будничные дела, наблюдая смену сезонов – зима, весна, лето, все одно и то же… Разглядывать в зеркале мешки под глазами, морщины над губой и, если повернуться боком, этот жирный горбик сразу пониже шеи… Притворяться, что радуешься. Чему?
Если бы можно было разогнать время, чтобы вся жизнь промчалась за день, до старости и естественного конца. И тогда не было бы этого греха, который она сейчас совершит.
