— Можно я пойду спать?
— Иди, конечно, — Ог вздохнул и снова принялся за свои свитки.
Еж понял, что разговор окончен и завозился около Травки, устраиваясь поудобнее. Когда Птица опустилась рядом с ним, горячо прошептал:
— Жаль, что хозяин не рассказал о Гзмардануме.
И тут Птица поняла, что с удовольствием бы врезала ему. Дала по башке так, чтобы кумпол зазвенел, и поменьше осталось в нем глупости…
В прошлом году Праздник Золотых колокольчиков слишком затянулся. Солнце уже вовсю поднялось над Линном, а через крыши домов, верхушки деревьев и скаты храмов все еще перетекал легкий звон маленьких медных колоколов с башни Набары. Все еще гудели улицы, доносились пьяные крики, женский визг, хохот и неприличные слова. Слова, которые на празднике произносили все.
Дань Набаре была принесена, похоть выпущена на волю, и жрицы, утомленные от любовных ласк, лежали прямо на горячих плитах города, обнаженные, растрепанные, разомлевшие. Их золотые сережки и браслеты поблескивали в лучах только что взошедшего солнца и темной вязью проступали замысловатые татуировки на плечах и животах. Пьяных и уставших жриц не трогал никто. Обижать девушек Набары считалось страшным грехом, за который вешали тут же, на площади, не созывая старейшин и не вынося приговор. Считалось, что если кто убьет обидчика жриц — тот заслужит особую благосклонность Набары.
Птица — по тем временам она была Нок — выбралась рано утром из дома, чтобы принести жертвы в храме духов Днагао. К храму Набары она не смела даже приблизиться, негоже женщинам проходить около священных ступеней богини любви. Птица шла босая, в корзинке у нее лежала связанная парочка голубей, которых мама Мабуса купила еще вчера. Самой хозяйки до сих пор не было дома, и Птица понимала, что может легко встретить ее здесь, на теплых улицах, растрепанную и раздетую, сладко улыбающуюся и пьяную от длинной жаркой ночи Праздника Золотых Колокольчиков. Через год, всего лишь через год — Птица тогда очень на это надеялась — и она сама будет принимать участие в общем веселье, как одна из лучших жриц Набары.
Дим-Хаара она встретила на ступенях храма. Старик стоял, подняв голову к небу и щурился на легкие, еле заметные облачка. Края облачков нежно розовели и казались свежими и легкими, точно тот ветер, что еле заметно дул с бухты.
— Надеюсь, духи услышали наши молитвы, — тихо сказал Дим-Хаар и взял из рук Птицы корзинку. Он был абсолютно трезвым и немного грустным.
Птица не ответила жрецу — да и не должна была отвечать. Сложила ладони, поклонилась три раза. Произнесла молитву духам Днагао.
Дим-Хаар вдруг положил руку ей на плечо и голос его стал совсем тихим и хриплым:
— Иногда я думаю — зачем возник этот прекрасный мир? Какое наше место на этой земле? Для чего нас создал Создатель? Только ли для того, чтобы получать наслаждение от шумных праздников?
Птица слышала о Создателе — каждый ребенок Линна знал, что Создатель творил миры, и проклятую Дверь и удивительную Суэму. Но духи Днагао были гораздо ближе, чем Создатель, и их правила и традиции все жители неуклонно соблюдали. Так было принято со времен предков. Птица ничего не ответила Дим-Хаару.
Жрец совершил обряд, отдал пустую корзинку ей и задал несколько вопросов о Травке. После опустил ладонь на голову Птице и произнес хрипло и непонятно:
— Да пошлет тебе Создатель свое благословение, девочка. В тебе сокрыты огромные силы, на тебе лежит особая печать. Я и сам не знаю, имел ли я право делать то, что сделал. Гнев Создателя будет на мне непременно. Духи Днагао тоже страшны в гневе, но и их создал Создатель. И кто знает, может все мы страшно ошибаемся, что не прислушиваемся к вере суэмцев, а создаем себе других богов. Пусть Создатель простит меня за то, что я сделал, я прошу Его об этом день и ночь. И ты прости меня, девочка.
В то жаркое солнечное утро Птица ничего не поняла из слов Дим-Хаара. Все пролетело мимо ушей, и остались лишь мысли о том, что она особенная, и будет особенно красивой жрицей. Уже тогда, год назад все в таверне мамы Мабусы восхищались ее красотой, мужчины щипали ее за бедра и обнимали за талию, поднимали указательными пальцами подбородок и долго разглядывали глаза, губы и щеки.
Но сейчас, проснувшись в сумраке пещеры, озаренном лишь светом небольшого костерка, Птица вдруг с удивлением поняла, что имел в виду Дим-Хаар. Конечно, он имел в виду необычные способности Птицы, к которым она сама относилась как к чему-то самому обыкновенному. В ней, в Птице, есть особые силы и на ней лежит особая печать. Вот что тогда сказал Дим-Хаар. Он всегда был добр к ней, но это потому, что сам, видимо, совершил тот обряд, что связал ее и девочку Травку. Как странно, что ничего Птица об этом не помнит.
Зато теперь она вдруг поняла, что умела обращаться с заклинанием так, что оно срабатывало и помогало. Умела создавать невидимую стену собственной волей — а Еж этого не умел. И надхегов она чувствовала точно так же, как это делал Ог. Вот что она умеет! Вот почему была ценна для Дим-Хаара и вот что увидела Хамуса, когда кидала кости на Птицу!
