— У брата Низира не было жены, чтобы оплакать и отдать последний долг. И не было матери, Илус. Потому я отдал последний долг и совершил последние обряды, как глава клана. Это допускают правила, я ничего не нарушил. Если ты хочешь увидеть брата и убедиться, что все сделано правильно — ты найдешь его тело на первом уровне Закатной башни. Но бойся входить в башню по своей воле, брат. Ты знаешь правила.
Илус лишь метнул злой взгляд и промолчал.
Домашняя вечерняя трапеза вышла холодной и неуютной. Нас доел мясо барашка, запил отваром из сухих яблок и поднялся. Пожелал всем, чтобы их хранили Невидимые. Братья и наставник тут же встали — для них это был знак, что ужин закончен и надо расходиться.
Рабыни натаскали теплой воды в деревянную кадку — за всем этим следила заботливая Сахра — и Нас выкупался. После велел всем убираться из его комнат.
Братья давно жили отдельно, в каменных домах чуть выше по склону. В семейном доме, кроме Наса, имели теперь право находиться только его рабыни и его дети. Женская половина дома, сложенная из бревен, была совсем небольшой, но удобной и теплой. Нас прошел через низкий дверной проем и оказался в царстве ковров, мягких подушек, серебряных и глиняных мисок и деревянных игрушек. Здесь всем заправляла Сахра — и это отлично получалось у нее.
Кроме двух близнецов, что родила Сахра, у Наса была еще одна дочь, совсем малышка, ей едва сравнялся один год. Девочка, рожденная от еще одной рабыни, совсем не походила на Наса. Она родилась лысой, круглоголовой, и глаза у нее так и не потемнели. Временами Наса одолевали сомнения — а не купил ли он беременную рабыню, потому что девочка родилась буквально через восемь с половиной месяцев после покупки.
Такие вещи Нас всегда хорошо чувствовал, потому чем больше росла девочка, тем больше убеждался, что кровь Аум-Трогов не течет в ее жилах. Это не было бедой, проблемой или печалью. Просто еще один ребенок, который вырастет и станет служить в его доме. Одним больше, одним меньше — не важно. К ее матери Нас после родов не прикасался ни разу, он не любил матерей чужих детей.
Сахру он нашел в отдельной горнице, в которой жила она и дети. Смуглая девушка сидела на ковре рядом с низенькой кроваткой, в которой лежали Гоу и Гина, укрытые овчиной по самые подбородки. Она пела колыбельную тихим, нежным голосом, и Нас вдруг замер на пороге, чувствуя, как его сердце пронзает боль. Страшная, сильная боль. Он долго сдерживал ее, пряча на самом дне души и доказывая самому себе, что обладает железным сердцем, но сейчас, когда все сложилось удачно и хорошо, душа заныла так, словно ее разорвали на части.
Если бы не наставник Нагур, если бы не желание брата главенствовать — детей бы завтра уже не было. Опустела бы горница, и Гоу больше не улыбался бы так ясно и тепло. Не вскакивал с кровати, не кидался на шею, торопливо рассказывая о каких-то своих детских забавах.
Нас неожиданно сильно прижал мальчика к себе, присел на коврик рядом с Сахрой и посмотрел девушке в глаза. Черные, больше глаза, обрамленные длинными ресницами. Сахра перестала петь, прислонилась к плечу Наса и прошептала:
— Я ждала тебя, мой повелитель. Приказывай своей рабе…
С неожиданной ясностью Нас вдруг понял, почему так стремился домой, и почему его не тянет на буйство и гулянку вместе с младшими братьями. Потому что вот этот момент, когда к тебе прижимается мать твоих детей — это самый лучший момент в жизни. Ничего лучшего быть не может.
И он постарается сделать все, чтобы Закатная башня в жертву получала детей отца, а не его мальчиков. А Сахра родит ему еще не одного мальчика, это Нас тоже очень хорошо чувствовал.
— Я тоже тебя ждал, — с улыбкой произнес он и обнял тонкую фигурку девушки.
Провел рукой по шелковистым волосам, лишь у висков заплетенным в косички, и попросил:
— Пой дальше колыбельные. Пусть дети уснут.
Дверь заскрипела, заворчала, открываясь наружу. На порог упали мелкие капли начинающегося дождя, запахло навозом, овечьей шерстью и — совсем чуть-чуть — грибами. Холодный воздух, насыщенный влагой, заставил съежиться и поплотнее запахнуть короткую куртку.
Обтрепанные рукава, закатанные несколько раз, здоровущий капюшон, съезжающий даже при слабом порыве ветра, широкие полы, болтающиеся над тонкими, обтянутыми серыми штанами, ногами. Лиса сунула руку в карман, нащупала старую дырку, вздохнула. Надо заштопать отцовскую куртку, да все никак не удается выкроить время.
— Фу, опять эта мерзкая погода… — пробормотал за спиной Дагур, стукнул лопаткой и толкнул Лису в спину. — Ну, же, пошли. Что застыла?
— Тихо ты, не шуми. Главное, чтобы нас никто не заметил.
Лиса оглянулась. Самые младшие братья — Лейн и Дайн — все еще спали, прижавшись к боку остывающей печи. Топить сегодня нечем — хворост закончился этой ночью. Надо успеть не только обокрасть хозяйское поле, но и сгонять в лес, набрать топлива. И все это — до утреннего звона, пока не начали собирать людей на стройку. Чтобы эта Белая башня треснула и рассыпалась, треклятая!
