Мне так нравится с ним обо всем говорить… О чем мы с ним говорим? О том, что зима в Москве длиннее, чем лето, о том, что жизнь несправедлива, что судьба выбирает не самых умных, сильных и хороших, о том, что небо очень красивое, и в него можно смотреть долго-долго, наблюдая, как плывут облака, для которых нет границ и стран. Ведь это облако, в котором мы только что нашли нас самих, крепко обнявшихся, возможно, прилетело из далекой-далекой страны, где всегда лето, где полгода не надо сушить мгновенно промокающие и пропитывающиеся солью сапоги, где поют огромные разноцветные птицы и с деревьев свисают сочные сладкие плоды – съел одно манго, сел в тени большого дерева, слушаешь птиц, смотришь на океан и на любимого человека, и тебе больше в жизни вообще ничего не надо.
– Кристина!!!
Наверное, мама давно меня звала, а я задумалась, натирая плохо просохший ботинок – тот самый, мой потрясающий, самый огромный в мире ботинок – специальной мазью от соли. На самом деле это мазь от укусов слепней, но папа прочитал, что это самое уникальное средство от городской соли. Попробовать решили на моем ботинке, потому что, как сказала мама, если уж кому нужна защита, так это ребенку-инвалиду, то есть мне. Я молчу и ничего не говорю. Я могла бы ответить своей маме и на «ребенка» и на «инвалида», но я еще немного подожду.
Я подняла на нее глаза.
– Не слышишь? Ты где витаешь? Я спрашиваю, ты подготовилась к исповеди? Ты такая странная стала. Всё время о чем-то думаешь. Я права?
Я покачала головой.
– Мы на исповедь идем. Я вот подготовилась. Ничего не ела. А ты? Ты ведь не успела на кухне ничего схватить?
Я успела выпить вчерашний недопитый чай, почему-то отдававший лекарствами – думаю, тетя Ира запивала им сердечные капли, которые она пьет после того, как ругается с мамой, а ругаются они постоянно. И еще я хотела незаметно съесть бутерброд с вареной свининой, явно приготовленный для Вовы, который пока спит и будет спать, сколько хочет, потому что на онлайн-пары можно даже не подключаться, но мне не понравился ни вид, ни запах свинины, и я не стала. Поэтому я честно ответила маме:
– Не успела.
– Вот и ладненько! Вот и молодец! Кристюша вообще у меня такая хорошая девочка, несчастная, хорошая, а хороших и несчастных Бог всех любит и награждает… – Мама, приговаривая, искала что-то, хмурилась и оглядывалась. – Так, а где здесь была тысяча рублей? Я только что вроде видела… Ирка! Ну-ка, показывай карманы!
Я обратила внимание, что мама стала разговаривать с тетей Ирой, как со своим третьим ребенком, а тетя Ира – отвечать ей, как ребенок. Вот и сейчас она сказала: «Не-а!» и показала язык и еще вдобавок фигу. А мама ударила с размаху по этой фиге. Тогда тетя Ира достала из кармана тысячу рублей и сказала:
– Ну и пожалуйста! Я думала, это моя тыща.
– Откуда у тебя тыща? Если ты с первого дня у меня деньги клянчишь! – вздохнула мама. – И вообще, знаешь, я из-за тебя в три раза больше теперь грешу.
– Так ты же каяться идешь! – засмеялась тетя Ира. – Греши и кайся! Вот как тебе хорошо!
– Ага. Не за всё Бог сразу прощает.
– За меня сразу простит! – уверенно объявила тетя Ира.
– Это почему еще? – прищурилась мама.
– Я безвинно пострадала.
– От кого? – усмехнулась мама. – Ой, Ирка, как ты меня отвлекаешь… Дай с мыслями собраться… А ты спи! – бросила она папе, который вертелся-вертелся на диване и все-таки открыл глаза и даже сел. – Тебе еще часа два можно спать. У тебя сегодня выходной.
– Ага… А вы куда? – сонно спросил папа, подбивая себе подушку поудобнее и укладываясь обратно. – В гости к Богу?
– Тьфу на тебя! – засмеялась мама. – Давай, Кристинка, побежали! Ты ж медленно теперь ходишь, надо успеть до литургии, нас как немощных батюшка примет пораньше. Хочу потом постоять на службе, уже спокойно, с грехами отпущенными. Тетрадку свою покажи, что записала, какие грехи? Где тетрадка?
Я знала, что давным-давно ничего в эту тетрадку, где должна записывать все свои грехи по группам, не писала. Но если сказать это маме, она заведется. Потому что это моя обязанность. Я сходила в комнату, вернулась обратно.
– Она, кажется, завалилась за Вовино кресло.
– Мммм… ну ладно, пусть спит, а то он вчера что-то так долго не спал… думку думал, наверное… – Мама засмеялась. Мама так сильно любит Вову! Причем какого-то другого, придуманного Вову, который лежит по ночам, смотрит в окно и думает «думку».
Я никогда не скажу маме, что́ Вова смотрит по ночам, когда не играет, и не потому, что мне жалко маму. Я, кстати, не знаю, сильно ли расстроится мама. Просто мы с Вовой друг друга не сдаем никогда. Он знает, что я не расскажу родителям его тайны, те, о которых случайно узнаю, а я уверена, что он не сдаст меня. Хотя он, конечно, самого важного обо мне сейчас не знает. И не узнает никогда.
