– Ирка! – Мама обернулась в дверях на тетю Иру, которая, думая, что мы уже ушли, спустила пижамные штаны и озабоченно ковыряла воспалившуюся татушку на бедре, извернувшись назад и пытаясь рассмотреть ее. Мы с мамой видели это в зеркале. Я засмеялась, мама рассерженно фыркнула. – Слушай меня внимательно: если к моему приходу с работы ты не найдешь себе временную работу, хоть кем, хоть курьером, хоть фасовщицей, я холодильник закрою на замок и ключ спрячу. Я уже замок купила, Саша приделает его. Ясно?
– Угу… – Тетя Ира явно успела разобраться в мамином характере, вспыльчивом и добром. И нисколько ее не боялась. – Да ты не волнуйся! Я на вермишели и сухарях проживу! Я, знаешь, когда Лёха-то все деньги у меня стырил, так три дня ничего не ела. А потом одной перловкой неделю питалась. Да-да! И ни грамма даже не похудела! Не веришь?
Мама, сжав губы, хлопнула дверью. Конечно, ей ведь надо всех простить перед исповедью. А не злиться на тетю Иру. Всех простить, за всё вообще, собрать все свои грехи, ни в коем случае не обвинять в этих грехах другого человека или обстоятельства, только самого себя. И идти на исповедь. Это я наизусть давно выучила. Как и тот реестр грехов, куда надо умудриться вписать какой-нибудь свой грешок или огромный грех. Восемь пунктов, которым должны соответствовать твои грешные мысли или действия.
– Давай начинай. Покажем им, как надо готовиться к исповеди!
Я знаю этих маминых «их», в сравнении с которыми мы просто праведники или даже ангелы. Потому что «они» не знают ничего – ни как правильно кланяться, ни как обращаться к батюшке, не отличают священников от церковных служек и уж тем более не умеют правильно сгруппировать свои грехи. А мы умеем. Мама и я.
Я взглянула на маму сбоку. Интересно, когда она была молодой, и еще не было меня и Вовы, и она не ходила в церковь и не была такой правильной и так отлично не разбиралась во всем церковном распорядке жизни, она так же любила папу, как я Лелуша? Так же не могла без него жить, так же весь день вспоминала, как он ее целует, так же ждала встречи и… Почему-то от этих мыслей у меня испортилось настроение. Неприятно думать о родителях в таком качестве. Неприятно и стыдно. Мысли удалось остановить, но настроение не вернулось. Может быть, потому что мама теребила меня, заставляя группировать мои греховные дела и помыслы по пунктам.
– Так, давай, что так долго думать? Сказать за тебя, что ли?
– Не надо.
– Тогда начинай. Чревоугодие. Ела тайком скоромное?
Я ела – откусывала у Норы Иванян бутерброд с колбасой, ела вместе с Лелушем вяленую баранину и холодные манты и еще быстро доела Вовино вареное яйцо, которое он терпеть не может, но мама варит ему каждый день, потому что Вова лысеет (так кажется маме), а в яйце – какой-то витамин для лысеющих мужчин.
Но говорить маме я этого не стала, потому что я знаю, что наесться скоромного в пост – это самый главный грех для мамы, и она мне давно объяснила почему. Потому что от тщеславия или ярости удержаться труднее, ведь плохие слова и крик – внутри нас. А яйцо с майонезом или баранина – снаружи. И можно просто сжать зубы и не есть. А я – ела. И еще мечтала о еде, а это то же самое, что съесть. Поэтому я согрешила вдвойне. И это удивительное свойство церковных правил и очень обидное, раньше не дававшее мне покоя. Я не понимала, почему, если я только мечтала, но не съела, причем удержалась сама, никто меня по рукам не бил и холодильник не запирал от меня – я так же грешна, как если бы я с удовольствием съела нежную розовую ветчину, мягкую вареную телятину, пышный омлет с сыром, хотя бы стакан густого кефира или кусочек сыра. А сейчас понимаю, что лучше просто ничего не говорить, особенно моей маме. Съела и съела. Бог, скорей всего, простит. А вот мама – нет.
– Ела? – с тревогой повторила мама.
Я помотала головой.
– Ладно. И что, даже в школе ничего не подтаскивала? И из холодильника тоже?
– Нет.
– Молодец, Кристинка. Я вижу, ты бледная, но потерпи, надо терпеть. Мы ж ближе к Богу становимся.
Как-то я спросила маму, почему тогда грешники первыми попадают в рай. Но я была тогда маленькая и глупая. И верила в рай. Мама долго объясняла мне, что для Бога гораздо ценнее грешник, который раскаялся, чем праведник, который никогда не грешил, особенно тот праведник, который и праведником-то никогда не был, просто считался им. Я ничего не поняла и больше не переспрашивала. Но теперь смотрю на людей, которые врут, безобразничают, воруют, лучше всех живут, потому что всё украли, удавили своих конкурентов, и понимаю, что стоит им в конце жизни вдруг понять: «Ой, зря я всё это делал! Не надо было! Я был такой плохой!» – и он попадет в рай, вместе с теми, кого он грабил и убивал. Или вместо них. Ведь в раю тоже места всем не хватит.
Получается, что мой папа, который не ворует и никого не убивает, в рай не попадет, потому что он не постится и не молится. А бандит, который наворовал столько, что смог построить роскошный храм с огромными золочеными куполами, будет вечно отдыхать в раю, и Бог простит его за этот храм?
