Таисья говорит, что это болезнь именно белого человека – пытаться залезть в запретное, всё понять, всё подчинить себе. Всё и всех. Назар Даниэлович же считает, что подсознание – это вообще придумка тех, кому нечего делать. И поскольку про подсознание никто ничего толком не знает, то можно считать, что его не существует. Я не знаю, кому из них верить, потому что оба говорят очень убедительно, и не верю до конца никому.
Когда я была младше, я пыталась одно время записывать свои сны. Получилось странное и даже немного пугающее повествование. Я потом перечитывала, и видна была некая логика, другая, как будто существует какой-то иной мир, с другими законами, и во сне мы туда попадаем. Писала я месяца четыре. Но однажды Вова случайно нашел эту тетрадку, полистал, бросил на столе, а мама, когда убиралась, тоже почитала и решила, что это мой дневник и что я немного тронулась головой. Мне пришлось вытерпеть несколько неприятных вечеров, когда я доказывала, что это всё сны, а не фантазии, и мне ничего такого не мерещится, не снится, не кажется. И мама еще недели две внимательно за мной следила, переспрашивала, допытывалась, не слышу ли я странных звуков, не хочется ли мне поговорить с кем-нибудь, кого сейчас нет.
Интересно, лунатик у нас Вова, а подозревала мама меня. Может быть, для того, чтобы уравновесить как-то положение. Когда мы были младше, она часто говорила: «Пусть всё будет одинаково!» То есть и наказание, и награда. Даже если ты не виноват или не заслужил награды. Кажется, у меня очень много обид на мою маму. Иногда потянешь за какую-то ниточку, и они начинают вспоминаться.
– Зачем едешь-то? К бабушке, да? – Геннадий Иванович обернулся на меня, продолжая ехать.
Я поспешила кивнуть. Впереди на нас мчался огромный трейлер, пусть лучше смотрит вперед.
– Сколько ей лет?
Я прикинула, сколько лет было бы маминой маме, бабуле, которая так хорошо меня понимала, была строгая, но ласковая и справедливая. Может быть, мне просто так казалось. Мне казалось, что и Лелуш меня очень любит и не разлюбит никогда. Я всё придумываю и живу в том мире, который придумала. Но он такой же недолговечный, как сны. Ведь ты просыпаешься утром. И так же мои фантазии. Я почувствовала, что глаза мои намокают. Нет-нет-нет, я дала сама себе слово, и надо его держать. Никакого Лелуша, никаких глупых мыслей. Я должна быть сильной, мне не поможет никто. Я совершенна свободна. Потому что никому не нужна. Вообще никому в этом мире.
От этой неожиданной мысли слезы как-то сразу ушли. Да? Это правда? Свобода – это когда ты никому не нужен? И тебе не нужен никто. Ты свободен от страданий, любви, обязанностей. Можешь ехать, вот как я сейчас – в неизвестном направлении, в неизвестную жизнь. Почему же тогда люди так бьются за свою свободу и говорят о ней, как о высшей ценности?
Мы еще поговорили с Геннадием Ивановичем о бабушке, которой нет уже восемь или девять лет. Он задавал мне много вопросов, и мне пришлось придумывать, потому что я поняла, что помню бабушку общим впечатлением и урывками, а многого не помню совсем.
Наконец он вздохнул:
– Как будто придумываешь на ходу. Я понимаю, что это всё правда, но как-то звучит несерьезно.
Я замерла. А если он поймет, что я сбежала из дома, остановится у какой-нибудь машины дорожного патруля, который иногда встречается на дороге, и сдаст меня? Хотя у меня есть паспорт, и я не обязана сидеть дома с родителями. Кажется… Ведь я уже взрослая, с того момента, как мне дали паспорт? Или нет? Я не зарабатываю денег, ну и что, многие настоящие взрослые тоже ничего не зарабатывают.
Мы договорились, что он довезет меня до города или поселка с красивым названием Лужки, а сам поедет дальше, за какой-то посылкой. Ехали мы гораздо дольше, чем я рассчитывала, и оказались там только под вечер. Конечно, искать, где ночевать в восемь вечера, сложно… Но что делать, обратного пути нет. Я поеду дальше, пока не знаю, как и с кем, но поеду – туда, где всегда тепло, где ночью можно спать на улице, где редко идет дождь и три урожая в год. Посажу картошку и буду ее выкапывать, мы однажды сажали на даче, выросла картошка размером с крупный горох, потому что у нас земля – глина, и в ней хорошо растут одни лопухи и сныть. И еще березы, которым всё равно, где расти. Береза – главный сорняк России и самое красивое дерево. Папа говорит, что это называется диалектика. И что в нашей жизни всё так. Например, любовь приносит боль. Это уже не папа говорит, а я теперь так думаю.
Я протянула Геннадию Ивановичу триста пятьдесят рублей, как договорились.
– Сбежала, да? – вздохнул он. – Я людей вижу… Как, говоришь, зовут тебя? Алёна?
Я кивнула – на всякий случай я сразу назвалась другим именем.
– Ну ладно, Алёна. Не брал бы с тебя денег. Но это только на бензин, и то… Больше проехали. Не потеряйся. Очень легко потеряться. Раз, два – и себя потом не найдешь. Понимаешь?
Я опять кивнула.
– Не скажешь настоящего имени?
Я промолчала.
– Тебе четырнадцать есть?
– Да.
– А паспорт покажешь?
