Я провела пару часов, то наблюдая за Караном, то просто слоняясь по его кабинету, продолжая его отвлекать. Я заметила, что ему одновременно и нравилось то, что я рядом, и раздражало. Но он не знал, что мы еще только начали.
Может ли человек, сам того не заметив, провалиться в бездонную яму? Могут ли чьи-то глаза заставить его испытывать настолько глубокие чувства? Можно ли принять чужую боль настолько близко, что она становится твоей собственной?
Я боялась того, что могла разглядеть в глазах Омера. Казалось, он навечно заключен в чистилище. Даже если бы я захотела вытащить его из этой бездны, у меня бы ничего не получилось. Но и оставлять его там не позволяла совесть. У меня были связаны руки. То, как изменилось его лицо, как только он увидел Юсуфа, говорило о том, что воспоминания снова нахлынули на него с новой силой.
– Как долго тебе придется пить эти таблетки? – спросил Омер, нарушая воцарившуюся тишину. Очевидно, он не хотел говорить о себе. – Я слышал, что это не сильнодействующий препарат.
– Да, не сильнодействующий, – я глубоко вздохнула. – Я уже принимала его раньше. Он позволяет мне не сильно глубоко погружаться в свои мысли.
Я перевела взгляд на руки. Чтобы забыть трагический инцидент, я переговорила с доктором Мераль и приняла решение начать курс. Я была не против лекарств. Препарат действительно переносился легко, да и пересчитать людей, которые не употребляют такие таблетки, можно было на пальцах одной руки.
Омер встал со стула и подошел ко мне. Он накрыл своей ладонью мою, и я подняла на него глаза.
– Если захочешь поговорить, я здесь, – сказал он просто.
Я тоже была здесь для него, однако о своих проблемах он говорить не хотел. Я уважала его решение, но мне хотелось ему помочь.
– Иногда забыть бывает очень сложно, правда? Мне бы хотелось, чтобы это было так же легко, как говорить. Если бы можно было это все оставить в прошлом… – сказала я, и при этих словах Омер прищурил глаза.
– Мне бы хотелось, чтобы мы могли хоть что-то сделать. Я бы хотела вытащить всю эту боль из твоей груди собственными руками. Я не остановлюсь, Омер. Чем бы мне ни пришлось пожертвовать, я все равно хочу каким-то образом забрать у тебя эту боль, – закончила я с глазами, полными слез.
Я бы сделала все, что в моих силах, если бы знала, что смогу вернуть улыбку на его лице. Он горько усмехнулся:
– Я знаю, маленькая птичка. Я понял это, заметив, как твои глаза наполняются слезами каждый раз, когда ты смотришь на меня, – произнес он с грустью. – Но некоторые раны не излечиваются. И мою боль тоже невозможно унять. Время не излечит это, как и…
Он замолчал. Его глаза устремились в пространство перед собой, словно он что-то мог там увидеть. Я не вмешивалась и просто ждала, когда он вновь заговорит. Секунды превратились в минуты, но вскоре он продолжил:
– Я бы хотел увидеть ее улыбку в последний раз. Но не тогда, когда она лежала в крови. Не тогда, когда она прощалась со мной навсегда.
Я положила голову ему на плечо, чтобы он не заметил слез, которые текли по моим щекам. Он обнял меня за плечо. Я хотела, чтобы он выговорился, но не хотела, чтобы ему было больно.
– Как ее звали? – спросила я дрожащим голосом.
Я ощутила, как Омер затрясся.
– Хале, – произнес он так, словно это было заклинание для перехода в другой мир. – Хале Акдоган… Моя родная душа.
Мне стало трудно глотать. Душа человека, который потерял свою половину, была мертва.
– Она была в чем-то похожа на меня, представляешь? – сказал он, вытирая щеки.
По его голосу не сразу было понятно, что он тоже плакал.
– Она так же щурила глаза, когда улыбалась. А когда хмурилась, над ее переносицей пролегала глубокая морщина. Когда мы оба злились, то тут же закрывались в себе и держались друг от друга подальше, чтобы не ранить друг друга неосторожными словами.
Можно ли скучать по человеку, которого я никогда не знала?
– Она была так похожа на меня. Настолько похожа, что иногда, перед тем как я о чем-то подумал, она уже все это обдумала и нашла ответ… И как? Как мне теперь не скучать по ней? – сказал он так, словно жизнь ускользала сквозь его пальцы.
Я крепко обняла Омера. Пусть боль в его сердце хоть ненадолго утихнет. Я мечтала, чтобы он больше не грустил, чтобы Хале вернулась, хотела, чтобы его тоска осталась под землей. Я не хотела, чтобы эти молчаливые слезы причиняли мне такую сильную боль.
– Мне очень жаль, Омер. Очень жаль, – сказала я надтреснутым голосом. – Сожалею о твоей потере.
Он вытер глаза.
– Спасибо, – сказал он тихо.
Он не оттолкнул меня, а обнял, как может обнять старший брат, или младший, или лучший друг. Омер глубоко вздохнул.
– Никто на свете не должен испытать того, что испытал я, Эфляль. Я смогу с этим жить. Но
