– Я тоже, риттер. – Его длинное лицо, украшенное седыми лохматыми баками, чуть просветлело. – Ритесса заканчивает встречу и примет вас в ближайшие полчаса. Позвольте предложить вам напитки и закуски.
Я уже заметил, что на другой стороне двора стоит коляска, запряжённая парой белых донгонских лошадей.
– Конечно. Через несколько минут. Я хочу показать моей спутнице вид на реку.
– Как вам будет угодно, риттер, – снова поклонился Фридрих. – Выделить вам лакея для сопровождения?
– Я помню дорогу.
– Очень хорошо, риттер. Я оставлю дверь открытой. Проходите сразу в гостевую столовую. Всё будет готово.
– Между прочим я голодна, – шепнула Элфи, когда мы отходили. – Что там у этой реки, когда в столовой могут быть печеньки?
Из-за повозки гостей вышел человек. И надо сказать, что мы удивились друг другу. Я уставился на Ларченкова, а он на меня. Затем этот медведь направился к нам.
Он как Голова в какой-то мере. У них есть общее – их лица не меняются. И если Тим показывает миру флегматизм, то росс кажется мрачным букой.
Его маленькие глазки пробежались по Элфи. Снизу доверху, зацепившись за фигуру, что, конечно, тут же у меня вызвало раздражение.
– Что ты здесь забыл, Люнгенкраут?
– Нет-нет, родной. Мы не в Иле и не друзья, так что не забывайся. – Мой тон был жёсток.
Он пошевелил сжатыми челюстями, показывая, как ему не нравятся мои слова, но сказал:
– Простите, риттер. Я не ожидал этой встречи и повёл себя грубо.
– Прощаю, – смилостивился я и пошёл себе дальше, увлекая за собой Элфи.
– Это ещё кто? – Она не удержалась, чтобы не оглянуться на человека в высокой шапке. – Он же лошадь одной рукой поднимет! Ну ничего себе! Кто его кормит?
Полагаю, я знаю кто. И полагаю, знаю, кого принимает сейчас бабка. Ин-те-рес-но. Ненавижу тесный Айурэ.
– Ларченков. Я рассказывал.
– Точно. – Девчонка снова обернулась. – Он слуга Кобальтовой колдуньи. Она здесь?
– Тщ-щ. Давай потом. Вон причал.
Мы вышли к Эрвенорд. На противоположном, далёком берегу вырастала мрачная стена Шварцкрайе. Зеркало висело в небе бронзовой полосой, отражая облака. Я свернул на узкую, посыпанную белым щебнем дорожку.
Он хрустел под подошвами, вёл нас через разросшиеся заросли белых и розовых рододендронов, на маленькое пространство, где из коротко подстриженной травы торчали гранитные птичьи перья, на каждом из которых восседала статуэтка галки, птицы, что по нашим поверьям уносит к Рут души умерших.
Перьев здесь было шесть. Мать, отец, дед, прадед, прабабка и то, что предназначалось Рейну, хотя я и возражал против этой могилы.
Элфи подалась вперёд, читая имена, высеченные в камне. Поняла, посмотрела на меня с грустью.
– Жаль, что я не успела их узнать.
– Жаль. Но я помню лишь отца, да брата. Счёл, что ты должна увидеть маленькое кладбище моей семьи.
– Спасибо, для меня это важно. – Она закрыла зонт и отломила от ближайшего куста цветущие бледно-розовые кисти, положив их у каждой из могил. Затем вложила свою ладонь в мою, чуть сжала, выказывая поддержку. – Он может быть жив. Тогда, если мы найдём его, Рейн придёт и посмеётся над своим пером и галкой.
– Хотел бы я верить. Но точно верю в одно – узнаю правду уже скоро.
Надо только пробиться к Оделии. Завтра. Попытаю счастья на Гнилостных боях. Мы постояли ещё немного, слушая стрёкот цикад, затем я сказал:
– Идём. А то Фридрих небось уже по второму разу греет чай.
Я услышал, как наверху закрылась дверь библиотеки, а затем раздались шаги на лестнице. Лакей провожал гостью.
Элфи трескала имбирное печенье с солью, тосты с запечённой форелью и пила чай из широкой фарфоровой чашки, расписанной лазурными бабочками. Я же вышел в холл и увидел Иду Рефрейр.
Забавно, как Айурэ меняет людей. Или Ил. Смотря с какой стороны взглянуть.
За краем Шельфа мы всегда в грязной одежде, чумазые, пахнущие потом, чужой, а иногда и своей кровью. Страдаем или от голода, или от холода. Мучаемся тревогой, страхом. Спим урывками. А здесь…
Здесь мы преображаемся. Женщины уж точно.
Ида Рефрейр, с высокой причёской, в ярко-синем платье, расшитом ветвями цветущей мимозы, чуть приподнимая юбки, так, что были видны атласные туфельки, спускалась по ступеням вниз. Драгоценности на ней – опаловые серьги и подвеска – удивительно ей шли.
В свете солнца волосы были не мышиными, как мне показалось в андерите, а светло-русыми, а карие глаза не такими уж и тёмными.
Симпатичная. Я не мог этого не отметить. Пускай она и ростом выше большинства знакомых мне женщин.
Увидев меня, Ида потрясённо остановилась, и сопровождавший её лакей бабки затоптался на месте.
– Риттер Люнгенкраут? Вы ли это?!
Вряд ли она забыла, что там, в андерите, мы общались на «ты». Но здесь не то место для подобной «близости» между малознакомыми людьми. Только не в родном доме.
– Или мой назойливый призрак, – улыбнулся я и, когда она нерешительно протянула мне руку, поцеловал её перчатку. – Вы сегодня обворожительны, дорогая ритесса.
Она спустилась, встав рядом и оказавшись одного роста со мной, так что мы могли смотреть друг другу в глаза.
– Я писала вам.
Это так. Даже не буду спрашивать, как узнала адрес.
