– Ах, это чудесное место, – мечтательно пропел я и, поймав недоумённый взгляд моей юной спутницы, пояснил: – Лучшая комната, чтобы запереть внука в наказание и лишить его ужина. Приходилось скучать, вертеть глобус и листать старые тома, кашляя от пыли, пока со свечами и подносом с сэндвичами не появлялся Фридрих. Он кормил меня тайком.
Старикан кашлянул в кулак, невольно тоже вспомнив о прошлых деньках. Однажды я со злости разбил табуреткой окно в своей тюрьме, и он поднял на уши всю округу, заменив стекло до того, как об этом узнала бабка и мне досталась куда более суровая кара.
– Ты меня никогда не запирал с книгами, – с обидой буркнула Элфи. – Я лишилась счастливого детства.
Иногда она, точно утёнок, копирует меня и шутит невероятно… цинично.
– Могу тебя оставить здесь на неделю, – пригрозил я. – Как раз успеешь прочесть всё, что там есть.
– Это если меня запрут.
– О. У меня нет никаких сомнений, что подобное случится уже нынешним вечером. Ты обязательно сможешь прогневить Фрок.
Фридрих распахнул перед нами дверь, предупредительно отошёл в сторону, пропуская в сводчатое помещение, обитое тёмно-коричневым деревом. Через восемь стрельчатых оконных арок проникал свет, рисуя на стенах знакомые контуры.
Здесь ничего не изменилось, разве что скелет гнилоеда убрали от малого письменного стола к дальним книжным шкафам, забитым старыми картами, и накрыли его фиолетовой тряпкой размером с полковое знамя.
Основным предметом здесь конечно же был огромный глобус, сделанный из выгнутых медных пластин, облицованных янтарём. Он занимал четверть комнаты, располагаясь на лакированном возвышении, в котором установили шарниры, позволявшие ему вращаться от одного тычка пальца.
Признаюсь вам в том, в чём никому не признавался. Будучи здесь заперт, как-то я взял стремянку от книжных стеллажей, забрался на самую вершину шара и скатился вниз, едва не свернув себе шею.
Но всё равно было весело.
Фрок Хайдекраут, моя родная бабка, постукивала сложенным веером о ладонь, изучая вашего покорного слугу взглядом придирчивой гадюки, решающей, подходит ли этот воробушек для её завтрака. Она всегда так смотрела, словно бы искала какой-то изъян, скрытый от моих глаз, но совершенно ясный для неё. Что-то, бывшее у меня с момента рождения, неспособное исчезнуть со временем, даже если пригласить лучших докторов, которые назначат превосходные лекарства.
Я помню этот взгляд. Он пробирал до мурашек. И, в раннем детстве, пугал. Нельзя так смотреть на детей. В особенности на собственных внуков.
Потом, когда Рейн или я возвращались из Ила, она смотрела ещё пристальнее, желая найти червоточину, которая должна появиться в нас. Став умнее, внимательнее, я начал понимать, что за этим пронзающим меня взором скрывается истинная эмоция.
Страх.
Тот, что поселился в ней, когда Ил вгрызся в кости её сына, помрачил разум и убил. Она боялась, что меня постигнет такая же судьба. Особенно после исчезновения Рейна.
И этот страх делал Фрок человечной в моих глазах. Обычной. И даже немного ранимой, пускай она хорошо пыталась прятать его не только от меня, но и от себя.
В семьдесят восемь она всё ещё выглядит так, словно ей едва исполнилось пятьдесят: ровная осанка, ибо время не спешит сгибать Фрок к земле, крепкие зубы, кудрявые волосы в которых до сих пор виден фамильный каштановый оттенок, и кожа, не превратившаяся в сморщенную сумку, покрывшуюся пигментными пятнами.
Это не было удивительным в Айурэ – благородная кровь первых родов по-прежнему не редкость. Такие женщины стареют долго.
Единственное, что выдавало её настоящий возраст – немного трясущаяся голова. Бабка не могла это контролировать и, полагаю, подобное обстоятельство приводило её в тихое бешенство. Хуже собственной слабости для неё ничего не было.
Разве что… разочаровавшие внуки.
Невысокая, худая, она носила большие очки в тяжёлой оправе с толстыми стёклами, увеличивающими её поблекшие тёмно-зелёные радужки в несколько раз. В бледно-оливковом платье, с наброшенной на плечи росской шерстяной шалью, пушистой, похожей на лебяжий пух, она подошла к нам, сказав с едва слышной хрипотцой заядлой курильщицы:
– Решил проверить, жива ли я?
– Рад видеть вас в добром здравии, ритесса. – Вопрос я пропустил мимо ушей.
Только так. Она требовала обращения только на «вы». Лучшего способа её разгневать и не найти, чем нарушить установленные правила приличия.
Она, хмурясь, протянула мне руку, я сделал вид, что прикоснулся к ней губами. Она сделала вид, что традиции соблюдены. Затем её взор обратился к Элфи. Я, признаюсь, затаил дыхание, ибо от взгляда Фрок сложно что-то скрыть.
– Хм… Наконец-то ты решился. Наконец-то. Сколько лет вы с Рейном прятали её от меня? Наслышана о твоём существовании.
– Ритесса, позвольте пре… – начал я, но бабка подняла руку, властным жестом приказывая замолчать.
Она взяла Элфи за подбородок. Грубо, бесцеремонно, совершенно нетактично и сильнее, чем необходимо. Если и пыталась добиться какой-то реакции от гостьи, то её не последовало.
– Дерзишь, – с удовлетворением произнесла Фрок, вглядываясь в лицо моей воспитанницы.
