Синяки, разбитые лица, хромающая Майна, Кайра с пластырем поперек переносицы, садящаяся на самом краю лавки, пристраиваясь так, чтобы одна ягодица висела в воздухе.
– Под «не все рассказала» я представил себе что угодно, но только не это, – шепчет мне Ник, когда входим в столовую.
Пожимаю плечами.
– «Не все» – это очень широкое понятие, – говорю. Прохожу к столу под ненавидящими взглядами своих недавних противниц.
– Это ты их? Одна?
– Я и моя тень, – бормочу. Адресую Нику укоризненный взгляд, намекая, что довольно расспросов.
Во время приема пищи за столами гробовое молчание. Все переглядываются, обмениваются удивленными взглядами, пожимают плечами, но помалкивают.
Я уже и забыла, каково это – не слышать бесконечный треп Чайки. С разбитыми губами особо не поболтаешь.
– Никто ничего не хочет мне сказать? – громко спрашивает Филин под конец трапезы.
Ответом ему служит все то же молчание.
– Чайка? Кайра? – Глава тут же выделяет главных сплетниц Птицефермы. Но те лишь смотрят в свои тарелки. – Сова?!
– Девочки разминались, – отвечает женщина.
Губы Филина сжимаются в прямую линию, но он принимает такой ответ.
Да, я неплохо размялась.
Ник засыпает быстро, чуть ли не едва коснувшись головой подушки.
А я не могу спать. Верчусь то с боку на бок, то ложусь на спину. Почему-то жутко хочется лечь на живот. Но нельзя: действие снадобья Совы подходит к концу и до поврежденной кожи больно даже дотронуться.
Наконец не выдерживаю, встаю.
Стараясь не шуметь, добираюсь до стула, на котором оставила брюки. Одеваюсь, ныряю в ботинки.
Мне плохо и жизненно необходимо с кем-то поговорить. Но Ник сейчас не тот человек, с которым я могу быть достаточно откровенна.
Ник сказал, что Дэвин перебрался в заброшенный гараж довольно далеко как от шахты, так и от поселения. Иду туда.
– Дэйв, – зову осторожно, – Дэйв, ты здесь?
Если он снова сменил место дислокации, получится, что я зря проделала такой долгий путь. К тому же от длительной пешей прогулки кожа внизу живота горит огнем.
– Дэйв?
– Детка, вот так сюрприз, – раздается из темноты, когда я почти отчаиваюсь.
– Привет, Дэйв, – выдыхаю с облегчением.
Дверь гаража медленно и бесшумно приоткрывается, и на пороге появляется темная тощая фигура.
– Ты вспомнила, как звала меня раньше? – усмехается.
– Не знаю, – признаюсь. – Это интуитивно.
– Ты звала меня «Дэйв», а я тебя…
– Детка, – перебиваю с усмешкой. – Ты всегда звал меня деткой. И сейчас зовешь.
В ответ – хриплый смех.
– Детка, это называется стабильностью.
Только хмыкаю и не спорю. Дэвин сильнее высовывается из своего укрытия, осматривается по сторонам.
– Ты одна, что ли?
– Одна. Впустишь?
– Эхе. – Кажется, отсутствие Ника его радует. – Конечно, детка, мой дом – это твой дом.
– Не дай бог, – бормочу, входя в полуразвалившийся от времени то ли гараж, то ли сарай.
– Ты больше не кашляешь, – замечаю.
Удивительно быстрый эффект у этих лекарств. Больше не буду думать, что нам выделяют самые дешевые и некачественные медикаменты.
– А то. – Дэвин гордо задирает нос. – Эти колеса круче наркоты. Накидался на ночь – встал как новенький.
А лицо-то какое довольное. Смотрю на него с улыбкой. Почему-то мне больше не хочется треснуть его по голове чем-нибудь тяжелым.
Когда новоиспеченный хозяин жилища плотно прикрыл дверь и проверил все на отсутствие щелей, мы включили фонарь и расположились возле него на полу, в окружении каких-то всеми забытых деталей механизмов неизвестного мне назначения, пары стульев с нехваткой ножек и даже наполовину раскуроченной старомодной кофемашины.
В любом случае тут уютнее, чем в шахте. И теплее.
– Тебе всегда шли мужские шмотки. – Дэвин окидывает меня оценивающим взглядом.
– Тут не принято, чтобы женщины носили мужскую одежду, – говорю. Подтягиваю ноги к груди, обнимаю колени. Мышцы живота напрягаются, кожа натягивается – больно. Морщусь.
– Что там у тебя? – тут же замечает собеседник. Молча встаю и задираю футболку на животе. Дэвин присвистывает. – М-да, детка. Бабские разборки? – уточняет понимающе.
– Вроде того, – откликаюсь, садясь и принимая прежнюю позу.
– Аристократишку, что ли, твоего делили? – снова безошибочный вывод.
Качаю головой и прошу:
– Не называй его так.
Дэвин закатывает глаза, кривится. Настойчиво смотрю на него.
– Ладно, детка, – сдается, но всем своим видом демонстрирует, что это обещание у него выбили под пыткой. – Не буду. А «богатенький Валентайн» можно?
– Нет, Дэйв.
– Эх, ладно. – Изображая досаду, чешет в затылке. – На что не пойдешь ради моей детки. Буду звать просто Валентайном. Идет?
– Идет, – соглашаюсь.
Договор скрепляем рукопожатием. У Дэвина все еще подрагивают руки, но значительно меньше. Он вообще выглядит просто прекрасно по сравнению с нашей прошлой встречей.
– Отпускает? – спрашиваю, имея в виду ломку.
– Отпускает помаленьку, – ухмыляется. – Так, гляди, и слезу со всего.
– Давно пора.
