Вчера я твердо решила для себя, что больше палец о палец не ударю ради этой девчонки. За свои благие намерения на ее счет я уже получила столько ответного дерьма, что с меня хватит. Однако когда стучу в дверь и не получаю ответа, что-то не дает мне уйти.
Ник прав, у Олуши может быть токсикоз. Ей банально могло стать плохо.
Что мне известно о беременности? Я видела лишь такую, которая проходит под тщательным контролем современных врачей. И то не слишком близко.
В исторических фильмах и книгах беременность описывают так страшно, что диву даешься, как человечество не вымерло, если приходилось вынашивать ребенка и рожать его в таких муках.
Увы, на Пандоре жизнь лучше, чем в Средних веках, лишь тем, что половой партнер может наградить тебя парой сломанных ребер, а не венерическим заболеванием.
Стучу снова, более настойчиво, и на этот раз мне кажется, что что-то слышу. Не крик, не стук, не стон – не могу понять, – будто кто-то что-то царапает. Первая мысль – о мышах. Вторая – однажды я уже приняла Олушу за мышь.
Дверь заперта изнутри на щеколду. Возможно, мне удалось бы выбить старый пластик ногой или плечом, но если я ошиблась, то Филин вменит мне в вину порчу имущества. Что на Птицеферме является серьезным обвинением и влечет за собой ветку дерева и плеть.
Поэтому не рискую. Иду в свою комнату и выбираюсь через окно – так быстрее, чем через крыльцо, не придется обходить барак кругом.
Вчерашние порезы на животе отдаются болью в ответ на физическую нагрузку. Останавливаюсь и приподнимаю футболку, чтобы проверить, не выступила ли кровь. Если Ник заметит кровавые разводы на ткани, то мне придется объясняться и показывать надпись. А на это я категорически не согласна.
Продолжаю путь только тогда, когда убеждаюсь, что крови нет. Снадобье Совы творит чудеса.
Отсчитываю окна от угла здания и с облегчением вижу, что нужное мне приоткрыто. Хватаюсь, подтягиваюсь, на этот раз стараясь действовать осторожнее, чтобы не потревожить живот.
Оказываюсь на краю подоконника, шире распахиваю раму. В нос тут же ударяет запах рвоты.
Олуша лежит на полу на животе, руки и ноги нелепо вывернуты, будто она бежала и вдруг упала как подкошенная. Лицом в пол. Пальцы рук согнуты. Надо полагать, звук ногтей по пластику я и слышала.
Спрыгиваю на пол, уже не думая о своем животе. Быстро подхожу к хозяйке комнаты, стараясь лавировать между луж рвоты.
Рассыпанные пилюли. Много. Открытые бутылочки, валяющиеся там и сям. Вскрытые опустошенные пачки. Много, очень много – похоже на годовой запас Птицефермы.
Что же ты наделала, дурочка?
Приседаю на корточки, протягиваю руку. Кожа влажная и теплая, но пульса не чувствую. Черт.
Я не врач, меня максимум чему учили – оказывать первую помощь. Но в моей памяти и так черная дыра. Что я знаю об отравлениях? Ничего, кроме того, что если слизистая не повреждена, то нужно вызвать рвоту и промыть желудок. Не тот случай.
Переворачиваю Олушу на спину. Губы посиневшие, лицо бледное. Наклоняюсь – нет, совершенно точно не дышит; грудная клетка не поднимается. Но ведь теплая, даже горячая, и я слышала царапанье – значит, только что.
Глупая, мы ее недооценили.
Времени на то, чтобы позвать помощь, нет. Да и кого я позову? Сову? Пока она доковыляет сюда, будет уже наверняка поздно.
Может, я и не специалист, но не прощу себе, если не попробую.
Устойчиво становлюсь на колени, приоткрываю Олуше рот. Делаю два глубоких вдоха прямо в губы. Переплетаю пальцы рук, накладывая одну на вторую, давлю на грудную клетку лежащей. Сколько там нужно? Два вдоха, тридцать нажатий?
– Ну давай же! – рычу.
Еще раз. Два вдоха, тридцать нажатий.
Навык у меня есть, совершенно точно есть, а вот памяти нет. Тело работает больше на рефлексах, нежели сознательно.
Два вдоха, тридцать нажатий.
– Оживай, дура!
Два вдоха, тридцать нажатий.
– Давай!
Еще раз.
Дверь открывается с пинка в тот самый момент, когда Олуша делает свой первый самостоятельный вдох, который заканчивается хрипом.
– Спокойно, спокойно, – бормочу, помогая ей повернуться на бок.
Хрип сменяется приступом рвоты.
– Давай я. – Ник опускается на колени рядом, поддерживает Олушу, чтобы та не упала и не захлебнулась.
Откатываюсь на пятках назад, тяжело дышу.
– Ты как тут оказался? – спрашиваю. Вытираю пот со лба тыльной стороной ладони.
Дверь остается распахнутой, но коридор за ней пуст, больше никто не спешит на помощь.
– Мне показалось, что если бы Олуша просто проспала, то вы бы уже вернулись вдвоем.
– А дверь?
Пожимает плечом.
– Твое «оживай, дура» было слышно с другого конца коридора. Будем считать, что я догадался.
У меня вырывается смешок. Уже сама не помню, что кричала.
– А что Филин? – спохватываюсь. – Он позволил тебе уйти?
Ник отрывает взгляд от лежащей у его ног молодой женщины, чтобы посмотреть на меня.
– А кто его спрашивал.
Что и говорить, осторожность – наше второе имя.
