– Старик или его начальство? – тут же чувствую подвох.
– Ясное дело, верхи. Им не хочется портить отношения с местными властями, пока нет улик. Маккален, как и мы, – мелкая сошка. То, что он добился разрешения посадить здесь катер, чтобы забрать меня – или, в идеальном раскладе, нас, – уже на грани чуда. Нарушать границу повторно ему никто не позволит. Один шанс в данном случае – большее, чем то, на что мы рассчитывали изначально.
Мне становится не по себе. Прохладный ночной ветерок будто бы вдруг пробирается под кожу, хотя минуту назад мне было совершенно тепло.
– И ты полез сюда на таких условиях… ради меня?
Ник усмехается.
– Куда меньший идиотизм, чем то, ради чего сюда полезла ты.
Верно. Ради чего? Чтобы выслужиться? Кому-то что-то доказать? Себе? Полковнику Маккалену? Матери? Моей или миссис Валентайн, которая сочла меня недостойной ее сына, когда мне не было еще и двадцати лет? Доказала?
Почти пришли.
Тихо. Только шелест ветра и глухой звук наших шагов по пересохшей глине.
– Ник, – снова заговариваю.
– А? – откликается.
– Мы должны все выяснить, – даже если мне все еще сложно поверить в это прежнее «мы». – Эти два года не должны пройти зря. Нам нужно вернуться не с пустыми руками.
– О том и речь, – соглашается Ник. Готова поклясться, корчит гримасу. – Именно поэтому я иду среди ночи с тобой непонятно куда на встречу неясно с кем, хотя это и может быть ловушкой.
– Спасибо, – бормочу. Мне становится легче.
– За что? – весело интересуется Ник. – За то, что такой же камикадзе, как и ты?
– И за это в том числе, – отвечаю на полном серьезе.
– Дэвин! – зову, оказавшись на месте. – Дэвин!
В ответ – лишь шорох ветра и шелест куцей листвы на редких деревьях.
Ник, остановившийся за моим плечом, красноречиво хмыкает.
– Что ж, на нас не выскочила толпа вооруженных людей, – уже плюс.
– Прекрати, – прошу.
Мне нравится его чувство юмора, но сейчас я и без него нервничаю.
– Может, твой приятель сбежал? Если он вообще был тем, за кого себя выдавал.
Дэвин мог как сбежать, так и попасться в руки тех, кто на него охотился. Эта мысль не добавляет мне оптимизма. Кусаю губы.
– Еще скажи: если он вообще был, – бормочу себе под нос.
Но Ник меня прекрасно слышит.
– Брось, – отвечает, хотя мои слова и не были вопросом. – В твоей адекватности я никогда не сомневался.
И на том спасибо.
– Дэвин – тот, кем назвался, – говорю с уверенностью.
Как ни старалась, за последние сутки я так и не вспомнила ничего, что касалось бы Дэвина или времени до знакомства с Ником. Моя чертова память упорно завязана на Валентайне, и от этого хочется биться головой обо что-нибудь твердое. В прямом смысле. В прошлый раз ведь падение с крыши помогло.
Однако все то, что рассказал мне Дэвин, удивительным образом вошло в канву. У меня нет ничего, кроме слов человека, которого прошлой ночью увидела впервые, но каждое из этих слов точно подходит к тому, что я уже выяснила о себе ранее. И акция протеста, убегая с которой я познакомилась с Ником – как кто-то местный мог узнать об этом? Такое нарочно не придумаешь – уж слишком абсурдно.
– Странно только, что я о нем слышу впервые, – врывается голос напарника в мои мысли. – Если, как он утверждает, вы были долгое время близки.
Резко оборачиваюсь. Увы, света спутника и звезд хватает только на то, чтобы различать очертания предметов, но не их детали – вижу лишь силуэт мужчины рядом, не выражение его лица.
– Я что, рассказывала тебе о своих любовниках? – переспрашиваю. Не помню, совершенно не помню.
– Ну, о длительных отношениях друг друга мы всегда были осведомлены. Судя по твоему рассказу, мне показалось, у вас с этим Дэвином было серьезно.
По словам Дэвина, мне тоже так показалось. Но, видимо, для меня связь с ним значила не так уж много, раз я по-прежнему ничего не вспомнила.
– Ник, мы с тобой мазохисты? – спрашиваю вдруг на полном серьезе.
Сейчас, после времени, проведенного на Птицеферме, мне непонятно, чем мы оба занимались все эти годы. Наша дружба, являющаяся дружбой лишь отчасти. Несуществующие в реальности причины, которые всегда якобы мешали переступить через грань «дружбы». Грань, все больше истончающуюся с годами, но отчего-то не рвущуюся, а растягивающуюся и растягивающуюся, как кусок резины… Чтобы наконец сорваться и щелкнуть нас обоих по носу.
– Вопрос не по адресу, – отвечает Ник, не нуждаясь в уточнении, что я имею в виду. – Причины держать меня на расстоянии были у тебя, а не у меня.
С силой тру пальцами лоб.
– Я плохо помню, но мне точно казалось, что так будет лучше.
– Показалось, – внезапно огрызается Ник, как-то даже зло, что ли. – Давай потом обсудим наши отношения. Например, на Новом Риме, лежа на мягком диване.
– Давай, – откликаюсь эхом; ежусь.
Новый Рим и тем более диван кажутся мне настолько далекими и нереалистичными, что поверить в их существование и в свое возвращение домой почти невозможно. Тем не менее Ник прав: сейчас не время и не место для таких разговоров.
Кручу головой по сторонам, вглядываясь во тьму.
– Дэвин, ты здесь? – пробую снова. – Я принесла тебе хлеб!
