В этот момент звучит трель, а в животе неожиданно урчит. Это его улыбает, и, как мне кажется, он только и ждет, чтобы я уперлась рогом. При очевидных противопоказаниях — это будет крайне глупо и забавно, понятное дело, и также мне понятно, что упереться сейчас, значит дать ему повод снова надо мной подшутить. Это я позволить не могу, поэтому гордо вздергиваю нос и забираю тарелку.
— Хорошая девочка.
— Раздавай приказы молча.
— Проблематично раздавать приказы молча, Амелия.
— Как и говорить, закрыв рот.
— Ты хочешь поговорить, значит? — усмехается, откладывая телефон на кухонную тумбу, в которую далее упирает руки точно напротив меня, — С чего вдруг, а?
— Ты притащил меня в этот сраный город, заявил, что хочешь поговорить «долго и не особо приятно для меня», а потом заткнулся. С чего вдруг, а?!
Гневно смотрим друг другу в глаза, долго и не особо приятно, но не только для меня. Спорю на что угодно, для него сие действие тоже не прогулка под луной, и когда он цедит сквозь зубы, я в этом только убеждаюсь.
— Я хотел поговорить, но потом понял — все, что ты говоришь, как и звук твоего голоса, так сильно меня бесит, что я убить тебя готов. Сейчас мы наедине, и нет здесь никаких факторов сдерживания, а я не хочу перегнуть, понятно?! Ты единственный мостик к моему сыну, которого ты украла у меня!
— Я у тебя его не крала!
— Ты просто мне не сказала о нем! — повышает голос, сильнее сдавливая мраморные края, — А потом сбежала! Нет, стой, ты не просто сбежала! Ты заставила меня думать, что умерла! Представляешь себе, каково это было видеть «твое» тело в том лесу?!
— У меня не было выбора!
— Закрой рот с этим дерьмом! Был! Ты его сделала!
— Ты бы его убил! — отчаянно ору, заставляя Макс вдруг отпрянуть и застыть.
Так мы проводим еще одну минуту: он с неверующим взглядом, я тяжело дыша, пока первая не нарушаю эту тишину.
— Ты его не хотел. Ты сам так сказал. Помнишь, как ты возил меня в ту квартиру, где собирался трахать в перерывах между своей женой, а?! Ты помнишь, что ты тогда сказал?!
— Ты уже тогда знала? — бесцветно и тихо спрашивает, я отворачиваюсь, но злобно киваю.
— Да. Я узнала накануне.
— Те тесты…
— Да. Я просила их, чтобы убедиться точно.
— И ты не сказала… твою мать!
Сильным махом руки, Макс сносит с тумбы все, что там есть: вилки, масло, свой телефон. Грохот стоит просто кошмар, и я сижу, испуганно глядя из под ресницы, как Макс упирает руки в тумбу и тяжело дышит, молчит, старается сдержаться?
— Ты сказал, что дети тебе не нужны. Ты бы заставил меня его убить, — тихо продолжаю, цепко следя за ним издалека, — Мне было всего восемнадцать, Макс. Ты бы продавил, а если бы я пошла в отказ, мог бы и подсунуть чего…
Зря я это сказала. Макс медленно поднимает голову и смотрит на меня так, как когда-то смотрел лишь раз — перед тем как дать мне пощечину. Черт… тормози…
— Что ты сейчас сказала?! — еле слышно произносит белыми от злости губами, и я отстраняюсь еще сильнее, оправдываюсь…
— Ты сделал мне укол, о котором ничего не сказал. Что мне было думать?
Но не помогло. Макс резко подскакивает ко мне и хватает за горло, сильно сжимая и дергая на себя так, что мы почти упираемся друг другу в носы, а мое сердце замирает. Я вообще теперь не из пугливых, если честно, но оказаться в клетке с тигром один на один не была готова. Черт…
— Считаешь, что я бы подсунул тебе таблетку, да? Что я бы узнал о ребенке и…
— Это не имело значения. Ты был прав — я сделала выбор. Я выбрала своего сына, и знаешь что? Была бы у меня возможность все переиграть, я бы все равно выбрала его. Потому что я всегда буду выбирать его! Всегда!
Хватка неожиданно расслабляется, а пощечина, которой я честно жду, не следует. Кажется, мои слова сработали, не знаю почему, но сработали. Я берусь за его руку и отстраняю ее от себя без проблем, а потом смотрю ему в глаза гневно и твердо.
— Я должна была защитить своего ребенка. Любыми способами.
— Защитить от меня?
Его голос потерял в одночасье весь запал, стал таким тихим, бесцветным, таким… острым. В нем крыло столько боли, столько обиды, столько сожалений, как и в глазах. Они были наполненным до краев этой едкой, разрушающей силой, и мне стало так его жаль. Аж до слез. Они срываются сами по себе, а мне остается только быстро смахнуть их и сказать, наконец, правду.
Я раскрываю свои ладони и направляю их на него, чтобы показать память, которая осталась с той страшной ночи — огромные шрамы от ножа, за лезвие которого я хваталась, лежа на холодной, промозглой земле.
— Той ночью меня на самом деле пытались убить, Макс, и если бы не мой отец, о котором ты говоришь с таким пренебрежением, меня и Августа бы здесь не было.
Он молчит, почти не дышит, тянется к моим рукам, но я сразу их убираю и отталкиваю его, поднимаясь со стула.
— Спасибо за чудесный ужин и разговор, комнату найду сама.
Сбегаю, потому что не могу больше выдержать. Потому что мне больно. Потому что снова страшно. Потому что воспоминания, которые я так сильно хотела бы забыть — возвращаются с такой силой, что даже в эту майскую, теплую ночь, я чувствую дыхание сухого мороза и смерти.
