Такой мороз, что коль убьют, то пусть из огнестрельного оружья.
Иосиф Александрович Бродский
Амелия; 23
Я бегу. Бегу быстро, как могу, а вокруг стоит тишина. Мертвая тишина, что, кажется, обычно живой лес — это не лес вовсе, а декорации. Деревья — ненастоящие. Они пластиковые. А вот слезы настоящие. Они замерзают на моих щеках, оставляя шрамы, глубокие следы из жгучего льда, царапают сердце. Оно колотится. Я не могу дышать от этого ритма, хватаюсь за бутафорию, впиваясь в нее ногтями до боли. Кора из-за мороза стала, как сталь. Она, словно кинжалы, режет, причиняет боль. Снова. Снова. Снова. Все вокруг будто только этого и хочет — убить меня, но больше всего он. Огромный человек без лица, но с ярким, красным пятном. Я вижу его. Он идет за мной. Идет без проблем, и если я пробиралась сюда по сугробам, они перед ним расступаются. Его шаг огромен. Его ноги, как ходули. Он — великан. Преследует меня, куда бы я не свернула. Идет-идет-идет, а я бегу-бегу-бегу, пока не чувствую, как меня хватают.
Резко вскакиваю, тяжело дыша. Вокруг все еще темнота, но теперь я слышу посторонние звуки города, чувствую дуновения ветра, а значит, что я жива. Я здесь. Пусть я и не сразу понимаю, здесь — это где? Но я жива, и это самое главное.
Успокаиваюсь достаточно, чтобы сморгнуть свой самый страшный кошмар, но натыкаюсь сразу на другой. Макс сидит на кровати рядом, хмурит брови, и я вздрагиваю.
— Твою мать!
— Ты кричала.
Господи… натягиваю простынь до подбородка, я же под ней совсем голая, хмурюсь, смотрю на него исподлобья.
— Мне приснился кошмар.
— Я?
— Ты кошмар в моей реальности, этого достаточно, чтобы во сне меня не доставать.
Усмехается и пару раз кивает, медлит. Я знаю, что он хочет что-то спросить, но не уверена, что хочу услышать, поэтому молчу. Жду. И он тихо говорит.
— Я чертовски зол на тебя, и мне очень сложно это сдерживать, Амелия. Я совершенно не знаю нашего сына и как с ним общаться. Миша вышел из ситуации так легко, а я онемел. И из-за этого злюсь только сильнее.
— Ты научишься.
— Он меня боится.
— Неправда. Он стесняется, но он тебя не боится. Я ему о тебе рассказывала.
— Что?
— Что ты шпион.
Макс на секунду застывает, и это так смешит, что я не сдерживаюсь. Жму плечами, тихо хихикая.
— Он думает, что папа был шпионом, так что нормальное объяснение.
— Шикарно просто.
— Я не говорила ему ничего плохого о тебе. Никогда.
— И давно он обо мне знает?
— Когда начал задавать вопросы, я почти сразу и рассказала. Лет с двух примерно.
— Пока мы ехали в Москву, он молчал всю дорогу. Потом тоже. Впервые, я услышал его голос, когда ты появилась.
— Он стеснительный, Макс. Сейчас слишком много новых впечатлений, людей. Дай ему немного привыкнуть и прекрати вести себя, как льдина. Улыбайся хоть иногда.
— У меня много поводов улыбаться…
— Сарказм?
— Пятьдесят на пятьдесят, — говорит, поднимая глаза, а потом вдруг добавляет, — Не отнимай его у меня.
— У меня такой возможности нет.
— У тебя одной она есть. Он реагирует на тебя. Как ты себя ведешь, так и он, будто считывает. Я прошу тебя, не настраивай его против. Пожалуйста. В прошлом я допустил много ошибок, но… черт возьми, Амелия, это мой сын.
Мы молчим достаточно долго, чтобы он решил — разговор окончен. Макс собирается встать и уйти, но я неожиданно хватаю его за руку и тихо прошу.
— Не уходи, пожалуйста. Посиди со мной. Мне страшно.
Что. Я. Делаю. Боже… как это убого и глупо, но этот мороз… Я все еще чувствую руки этого ублюдка на своей шеи, и от этого хочу рыдать. Какой-то триггер сработал, и теперь, все то, что я так успешно хоронила, вырвалось из недр, захватило. Мне нужен кто-то рядом, просто необходим, и, кажется, Макс это понимает.
— Тебе нечего бояться, Амелия. Ты в безопасности, и тебя никто не тронет.
— Только ты?
Задумывалось, как шутка, но вышло косо. Макса это задело, он отводит взгляд, хмурит брови, а я хочу было объясниться, но он успевает раньше.
— Я никогда тебя не ударю. Этого больше не случится, я дал тебе слово тогда, и оно не потеряло своего веса.
— Но хватать буду?
Боже. Да кто меня тянет за язык?! Макс смотрит на меня в ответ, неожиданно теплеет и даже слегка улыбается, а потом тихо шепчет.
— Ты изменилась, но это, кажется, никогда не уйдет, да? Говорить все, что в башку взбредет? Или так ты прощупываешь мои намерения?
— Возможно и то, и другое.
— Прекрасно. Спасибо за правду, и лови такую же в ответ: да, я буду тебя хватать столько, сколько смогу. Потому что я так хочу.
«О господи. Он что со мной флиртует?! Это же не угроза точно! Не она! Он… и взгляд этот его… игривый… С ума сошел?!»
Резко сжимаю одеяло сильнее, хмурюсь больше, Макса это веселит. Он встает с постели, но не уходит, а пересаживается на кресло рядом и кивает.
— Спи, я буду здесь.
Хочется сказать что-то еще, да погаже, но я слишком потеряна для этого. Я слишком… шокирована, а больше всего тем, что мне этого не хватало. Его.
