Но вот что изменилось, я уверена — это интерьер. Думаю, что Макс и Лекс снесли все, что возможно было снести, чтобы изгнать дух отца и никогда о нем больше не вспоминать. И никто не вспоминает, если честно. За столько лет ни одна газета его не упомянула — для всего мира Петр Геннадьевич умер от сердечного приступа, и все, что от него осталось — «клочок» в газетенке среднего пошиба, что-то вроде некролога. Если бы не этот факт, я бы расценила сие, как особую форму казни — Damnatio memoriae[3][Damnatio memoriae (с лат. — «проклятие памяти») — особая форма посмертного наказания, применявшаяся в Древнем Риме к государственным преступникам — узурпаторам власти, участникам заговоров, к запятнавшим себя императорам. Любые материальные свидетельства о существовании преступника — статуи, настенные и надгробные надписи, упоминания в законах и летописях — подлежали уничтожению, чтобы стереть память об умершем. Могли быть уничтожены и все члены семьи преступника.], а может это просто современное ее воплощение? В любом случае, это неважно. Петр Геннадьевич жив, он в Японии, откуда и сам не хочет уезжать — говорит, что там он нашел спокойствие, которое не сможет сохранить при всех соблазнах Москвы. Помню, когда мы с Августом последний раз были у него, он сказал:
— Наверно, я слишком слаб, Амелия. Власть — она портит, извращает, и я не могу ей противостоять. Мне больше нравится отстранённость. Так, по крайней мере, я могу быть собой, а не тем человеком, который даже мне не нравится.
— Но вы здесь, как в клетке…
— Разве? Я могу делать, что хочу, есть и гулять, когда хочу. Читать о своих сыновьях и дочерях, гордиться ими… видеть внука. Этого мне достаточно.
— Если бы вы с ними поговорили…
Он тихо смеется, мотая головой.
— Ох, Амелия, я сделал столько плохого им, что они никогда не захотят этого, и лучшее, что я могу — быть в клетке.
Грустно это как-то, если честно, видеть живое воплощение фразы «что имеем не храним, потерявши плачем…», но что поделать? Он прав. Вряд ли кто-то из семейства Александровских, готов будет его хотя бы выслушать, не то, чтобы простить, и я их не виню.
— Проходи давай! — шипит на меня моя провожатая, а я прихожу в себя от потока мыслей, слегка киваю.
Не заостряю внимания на пренебрежении в ее голосе — это лишь залог моего успеха, а не способ меня обидеть. Бросаю взгляд в гладкую, зеркальную поверхность шкафа с документами прямо перед входом, и усмехаюсь.
«О да, все именно так…»
На мне одета странного вида юбка. Длинная такая, вязаная, цвета детской неожиданности. К ней в ансамбль отлично вписалась блузка с воланами, а конечным штрихом являются туфли с тупым носом на толстом каблуке и плотные чулки.
Наряд мы, конечно, искали долго…
Три часа назад
— Господи, ты выглядишь просто нелепо! — Лив ржет так громко, что на нас обращают внимания все, включая глухую бабульку на входе, которая выбирает крышки.
Это последний магазин на рынке, куда мы зашли. Везде вещи более-менее приличные, а мне нужен комплект из разряда «прощай, молодость», вот поэтому я и стою сейчас у зеркала в юбке ниже колена, которая толще брезента раза в три-четыре, и водолазке с огромным зайцем, что нашла Лив.
— Это точно не подойдет! — цыкаю, кошусь на нее, — Нам нужно что-то… типо… блин, библиотекарского, стереотипного. В этом я похожа на умалишенную.
Лив заливается смехом еще громче, чем прежде, за что получает ощутимый толчок, но сама я не акцентирую на этом внимание. Иду уверенно к вешалке, на которой висят стайка странного вида блузок.
«Так-так-так, не то, нет, нет, о!» — достаю одну с крупными воланами и придирчиво осматриваю, — «Попробую ее…»
Подружка улыбается, получая мой средний палец «на закуску», от чего снова хихикает, но, благо, тихо, так что я спокойно задергиваю штору в примерочной.
— Думаешь, это поможет? — спрашивает тягуче, подходя ближе, я хмурюсь.
— О чем ты?
— Ты знаешь о чем.
— Он здесь не при чем.
— Ага! — прикрываю глаза — попалась, Лив уже, спорю на что угодно, потирает ручки, что является правдой, судя по ее игривому тону, — И как? Летают искры?
— Прекрати…
— Знаешь, Эрик уверен, что у Кира есть шанс, но… черт, ни за что! Вообще, поверить не могу, что вышла за такого дурака. Как он мог сидеть напротив и не догадаться?!
— Я жалею, что тебе рассказала.
— Вини вино, а не себя. Пить меньше надо.
Стукаюсь лбом о стенку примерочной, молча соглашаясь. Действительно. Я никому о нем не рассказывала, вечно отмахивалась, пока однажды не нажралась и все не вывалила на Лив и Эмму. На утро было дико стыдно, как примерно и сейчас…
— То, что мы спали вместе, не написано у нас на лбу.
— А зачем вам эта надпись, когда у вас живое подтверждение прямо сейчас выматывает моего мужа?
Сейчас
«Не за чем, Лив, ты права…» — смотрю на него и слегка краснею.
Так, конечно, лучше для моей роли, но это я делаю не специально — как-то выходит само. Он говорит по телефону. Макс сидит в своем большом, "боссовском" кресле, хмурит брови, что-то пишет. Напротив за столом собраны руководители отделов — всех их я уже знаю.
