А дальше его жестко тошнит. И все — меня выключает. Начинается жесткая паника — у него температура! 38,5, я почти рыдаю. Его тошнит, он плачет, а меня колотит. На панике я ору на родителей, потом срываюсь на Максе, шлю отца в жопу и за врачом. Меня дико бесит, что они говорят:
— Амелия, успокойся, это просто акклиматизация, все нормально.
Нифига ненормально! У него высоченная температура, и мне страшно. По итогу папе ничего не остается, как только ехать в ночь за знакомым врачом. Макс тоже хотел с ним, но я вцепилась ему в руку мертвой хваткой и прошептала:
— Пожалуйста, не уезжай. Если что-то случится… ты… останься со мной, мне страшно.
И он остается.
Макс; 31
Мы сидим вместе с Ирис на террасе. Она курит — я смотрю на арку, ведущую к комнатам. Артур уехал за врачом примерно сорок минут назад, недавно позвонил жене и сказал, что едет обратно и везет друга с собой. Я не особо паникую, но все равно дергаюсь — страшно это, когда твой ребенок болеет. Амелия вот вообще в ужасе. У нее так тряслись руки, что мне пришлось забрать коробку с лекарством и самому его развести — она ведь на грани истерики, чем и меня нервирует больше, но я терплю. Вижу, что ей действительно страшно, поэтому позволяю на меня наорать, не отвечаю. Сдерживаюсь.
— С ним все правда нормально? — все таки спрашиваю у Ирис, и та слегка улыбается, кивает.
— Не волнуйся, это правда акклиматизация так действует. С Амелией похожая история была. Мы когда улетали куда-то, каждый раз тоже самое — под ночь у нее температура и ее тошнит. Как по часам.
Этот ответ меня достаточно успокаивает, чтобы я мог выдохнуть, уперев голову в основание ладоней. Потираю глаза. Мне правда теперь спокойней, Ирис явно понимает, о чем говорит, когда как я в этой области слеп, точно крот. Но Амелия так нервничает…
— Почему она тогда так дергается? У нее чуть ли не истерика.
— Амелия… — начинает ее мать, и я смотрю на нее, ожидая увидеть волнение, но вижу лишь легкую улыбку, с которой она смотрит на горизонт, пока не переводит внимание на меня, — Она… как бы сказать, просто слишком переживает. По поводу всего. Помню, когда она была беременна, если Август не шевелился час, уже начинала паниковать. Боялась, что что-то случится.
— Но все было… нормально?
— О да, конечно. У нее беременность проходила легко, даже токсикоза почти не было, а сами роды вышли быстрыми. Август очень сильный мальчик и очень хотел появится на свет.
Я улыбаюсь. Мне приятно слышать такое о сыне, да и в принципе интересно. Она же мне так и не ответила…
— Амелия боится, что не дотягивает.
Тут же отвлекаюсь и хмурюсь слегка, глядя ей в глаза.
— Не дотягивает до чего?
— Не знаю. Придумала себе, видимо, в голове образ «идеальной матери», и теперь вечно дергается, что у нее не получается. Все же не бывает идеально, — усмехается она, бросая на меня хитрый взгляд, — По опыту говорю. У меня пятеро детей, и, черт возьми, если бы мне платили каждый раз, когда они во что-то вляпывались или чем-то бились, я была бы богаче тебя, дорогой мой.
— Она боится, что… плохая мать?
Переспрашиваю тихо, а сам сразу вспоминаю тот очередной момент, когда не сдержался и вылил на нее ушат дерьма. А я так старался сдерживаться… просто в тот момент это было так чертовски сложно.
«Твою мать…»
— Она боится, что ему ее одной недостаточно, — также тихо отвечает, сбрасывая пепел в мраморную пепельницу, — Ты, наверно, осуждаешь ее за тот выбор, который она сделала, но, Макс, поверь, она себя за него ненавидит гораздо больше.
— Я ее не ненавижу.
— Ты ее любишь.
— Да. Я ее люблю, — уверенно киваю, — И мне плевать, верите вы в это или нет.
— Верю.
— Правда?
— Тебе же плевать?
Черт, эта женщина просто вылитая лиса. Я усмехаюсь, а когда она отвечает, смотрю на нее и признаюсь так искренне, насколько только способен. Просто решаю не играть. Открываю ей свою душу.
— Я облажался, Ирис. По-крупному. Тогда… в прошлом, я не сказал ей этого. Побоялся. После Лили мне было по-настоящему страшно снова окунуться во все эти чувства.
— Понимаю. Не представляю, что ты чувствовал, когда узнал о ее поступке.
— Она меня уничтожила. Я только потом понял, что не любил ее по-настоящему, но на тот момент все казалось иначе. А потом я познакомился с вашей дочерью, — опускаю глаза на свои руки и глупо улыбаюсь, — Она особенная. Я вел себя, как гандон, а она все равно продолжала ко мне тянуться. Я ее отталкивал, она терпела. Она многое вытерпела из-за меня, но я хочу все исправить. Там, в лесу…
Замолкаю. Чувствую, как меня душит изнутри, даю себе пару мгновений, чтобы прийти в себя, но это настолько сложно, насколько вообще возможно — образы так и стоят перед глазами. Их я закрываю, давлю ладонями, но потом выдыхаю и смиряюсь — не получится у меня их забыть, поэтому и не удивляюсь, когда голос мой хрипло скачет.
— Когда я увидел все это и думал, что это она — сам умер. Для меня весь мир померк, и больше всего я жалел, что не сказал ей, что люблю. Она просила, а я испугался.
— Так скажи ей сейчас.
— Она орет, чтобы я закрыл свой рот.
