Еще один смешок, но совсем уж тихий — Макс приближается. Он касается совсем невесомо икры, поднимает на меня взгляд и ведет нижней губой дальше. Как же это чертовски заводит — управлять таким, как он. Видеть, что он делает. Слышать, как он дышит. Чувствовать его руки на своих бедрах.
Дыхание учащается, когда он переходит на внутреннюю часть бедер, и я закидываю голову назад, но сразу возвращаюсь обратно — не хочу пропустить ни секунды. Макс, кажется, тоже. Он смотрит на меня пристально, горячо, взгляд его по-прежнему твердый, но покрыт, как будто туманной поволокой, густой, как кисель. Черт… он почти на финишной прямой, и если обычно я так хочу побыстрее, сейчас хочу дольше. Только в этот момент понимаю это особое наслаждение, которое ты получаешь от длительных прелюдий — оно божественно, но я знаю, что то, что будет дальше, будет стократно сильнее и лучше.
Двигаю бедра ближе к нему, и он принимает правила моей игры, отодвигая низ слитного, черного купальника в сторону. Я кусаю губу, смотря на его губы, а потом задерживаю дыхания, когда он наконец делает то, о чем я его попросила. Медленно, глядя мне глаза все также, он целует меня, и я издаю неожиданно громкий стон, который стараюсь глушить, прикусив свою руку. Макс улыбается, это для него вроде похвалы, и он полностью погружается в процесс, а я откидываюсь на стол и цепляюсь за его края.
Его язык творит чудеса — иногда он это действительно умеет, черт бы его побрал. Движения правильные, нужные, знающие толк. То быстрые, то мучительно медленные, снова набирающие темп, а потом его неожиданно сбрасывающие — он все делает правильно. Я так и люблю, мне так нравится, и он это знает — сам мне все показал, всему научил. Получать удовольствие тоже.
Черт… как же хорошо он знает, как работает мое тело. В нужный момент Макс отодвигает край верха и слегка сжимает сосок, крутит его, напрягает, что только толкает меня навстречу взрыву.
Он сносит все вокруг — для меня сейчас Италия, да и весь мир в принципе, взорвалась на сотню маленьких салютов и огней. Они опадают, летят, крутятся и искрят, а я вместе с ними. Растворяюсь. В нем.
— Ты довольна? — хрипло спрашивает, когда я возвращаюсь на землю, где лежу на столе, а он стоит перед моими раскрытыми бедрами, нависая надо мной сверху, — Мой болтливый рот сделал то, что умеет лучше всего?
— Пока нет.
Тяну его на себя и страстно, горячо целую. Макс сразу мне отвечает, прижимаясь ближе, фиксирует мое лицо, командует. Он снова берет на себя бразды правления, но мне плевать. Я шепчу ему в губы последнее, чего сейчас хочу:
— Возьми меня. Сильно. Я хочу этого.
Макс отстраняется, чтобы заглянуть мне в глаза, и находит там что-то, что сразу же подстегивает его воплотить мои слова в жизнь. Снова впиваясь мне в губы, он снимает с себя шорты и входит в меня глубоким, сильным рывком, а я получаю то, чего так долго пыталась себя лишить — его всего.
К ужину я готовлюсь просто в прекрасном настроении. Макс тоже не отстает. Они с Августом, конечно, типа мне помогают, а на самом деле сидят себе на крыльце и о чем-то лопочут, глядя на солнце. Это мило, если честно, и я невольно останавливаюсь, чтобы понаблюдать, как наш сын сидит у него на руках и улыбается, тыкая пальчиком в сторону горящей линии горизонта. Макс улыбается ему в ответ, но в какой-то момент понимает — за ним наблюдают, — и переводит на меня взгляд. Тот сразу поднимается на пару сотен градусов, и я тихо цыкаю, откинув волосы назад, а сама не могу подавить смешок. Свою часть «приятностей» он так и не получил — Август проснулся, и нам пришлось наскоро сворачивать весь свой разврат, пока он не прибежал. Но Макс не злится, напротив, отвечает на мой смех своим тихим, как будто это какой-то новый, неизведанный виток нашей собственной игры.
Все это почти похоже на семейную идиллию, которая вдруг действительно есть. Можно сказать, как у всех: я его невеста (черт, серьезно?!), у нас есть общий ребенок, мы вместе на отдыхе. Я осматриваю дом с улыбкой, но она медленно сходит с лица, когда также неожиданно я понимаю другое: не так у нас все. Мы — не пара, которая женится, чтобы сделать новый шаг в отношениях. Наш ребенок — самая лучшая, но случайность. И дом этот не наш. Нет в нем фотографий, тепла, а только пустые, холодные полки. А главное — он меня не любит, мы просто круто трахаемся, как когда-то давно на Кутузовском. Вот моя реальность.
Мне становится обидно и больно, горько до слез. Я отворачиваюсь, чтобы не показывать их и не вызывать вопросов, которые не хочу слышать и на которые не хочу отвечать. Необходимо пара секунд на успокоение — так ты спускаешься с небес на землю, и я к этому привыкла. Я это хорошо умею, но на этот раз этой пары секунд у меня просто нет — в дверь раздается звонок. Родители приехали.
