— Вообще-то знаю, — тихо говорю я, а потом смотрю на Макса и в который раз сжимаю его руку, — Он мне все рассказал.
Ночью
Я лежу с Максом на одной кровати, а дождь отбивает каплями какой-то свой, первородный ритм. Мы молчим. Слушаем. Он мерно гладит меня по волосам, а я слушаю спокойное биение его сердца и наконец тихо говорю.
— План, конечно, не идеален…
— План говно, но я понял твою мысль: выбора нет.
— Она придет, когда ты будешь уязвим, Макс. Она всегда так делает…
— Да… наверно, ты права. Мы должны закончить это.
— Да. Нам нужно думать о твоем здоровье сейчас, а не об этой сумасшедшей. Все новостные порталы уже прогремели о твоей операции — она точно придет. И я убеждена, что ей кто-то помогает. Попробуем это выяснить.
— Я понимаю.
— Но?
— Но мне это не нравится, очевидно.
Отрываюсь от его груди и перекладываю голову так, чтобы смотреть ему в глаза. В них я сразу считываю стыд, а еще страх, поэтому хмурюсь.
— Что тебя беспокоит?
Молчит, но я пытаюсь снова.
— Макс…
— Мое прошлое.
— В смысле?
— Я сделал много плохого, и юность моя — это сплошной треш. Не хочу, чтобы ты это знала.
— Но ты боишься, что она мне расскажет?
— Она знает, что я боюсь этого, так что да. Я уверен, что она тебе расскажет…
— Может тогда ты сам?
— М?
— Расскажешь?
Все хотят Аргентину. Место, где всё можно начать с чистого листа. Но правда в том, что Аргентина… это просто Аргентина. Не важно куда мы едем, мы берем с собой себя самих со всеми недостатками. Так дом — это место, куда мы направляемся, или откуда бежим… только чтобы спрятаться в местах, где нас примут. Место, которое можно назвать домом — это то, где мы наконец можем быть теми, кто мы есть.
Декстер (Dexter)
Амелия; 23
Я сижу напротив Макса, уперевшись спиной в изголовье кровати. Он молчит. Молчит он уже достаточно долго, минут пятнадцать по внутренним ощущениям, и я не знаю, собирается ли вообще что-то говорить. Он не сказал ни да, ни нет, но я не хочу на него давить. Вряд ли меня можно чем-то удивить, я примерно представляю, что творится в закрытой, супер-элитной школе, потому что знаю, что происходит в высших кругах общества на самом деле. Грязь, похоть, вседозволенность — это основные атрибуты. Таким людям все сходит с рук, а значит они могут позволить себе все, что угодно.
Но я совру, если скажу, что не хочу, чтобы Макс оказался далеко от этой грязи, хотя и понимаю: он был скорее в самом эпицентре. Глаза сами собой цепляются за кольцо. Оно мне, конечно, не нравится до сих пор, но я его не снимаю, а Макс вдруг тихо говорит.
— Если ты захочешь снять его, я пойму.
— Я не сниму его, пока ты не купишь мне новое.
— Я имею ввиду, после того, что ты услышишь. Насовсем.
Смотрю ему в глаза, но он свои уводит и теперь сам изучает руки, хмуря брови. И начинает…
— Когда я впервые приехал в школу, мне было всего семь лет. Это было страшно, если честно, я дико волновался. До этого мы обучались дома, а тут было столько людей, моих сверстников и… я как-то потерялся. Ты сказала, что Август напоминает тебе меня? И ты была права, Амелия, я таким и был. Стеснительный, даже пугливый и обособленный.
— Тебе нужно было больше времени, да? — слегка улыбаюсь, потому что знаю: Августу оно нужно, и Макс это подтверждает, отвечая мне тем же.
— Да. Привыкнуть к новому и все такое, но ты же понимаешь: дети, они чаще всего жестокие, особенно когда сами волнуются.
— Понимаю…
— Меня плохо приняли, точнее… мне сложно было найти общий язык с одноклассниками, и первым, кто ко мне подошел был Арай. Он мой лучший друг с самого начала, можно сказать, и я ему многим обязан. Ты же его знаешь, он весь такой… коммуникабельный, и у него, в отличии от меня, сложностей и страха новое место не вызывало. Он был, как рыба в воде, и меня подтянул.
— Так ты стал всеобщим любимцем?
— Вообще, им был он. Я… скорее был его тенью.
— Никогда не поверю.
Макс тихо усмехается и пару раз кивает, но потом просто жмет плечами и смотрит мне в глаза.
— Если бы на тот момент распределяли роли, кто будет Бэтменом, а кто Робином, я был бы вторым.
— И что же изменилось?
— Ксения. Когда она приехала, все изменилось. Она постоянно говорила мне, что я лучше всех остальных, а когда ты мелкий, злой и одинокий, по большей части, поверишь во что угодно. Так я стал жестоким. Я издевался над своими сверстниками — она это поощряла. Даже не так… она подталкивала меня к жестокости, будто ей это нравилось, и самое противное — мне тоже нравилось. Впервые в своей жизни, я почувствовал себя сильным. Из-за отца я вечно чувствовал себя размазней, а тут все изменилось, и мне это нравилось.
— В этом нет ничего удивительного, Макс.
— Знаю, но сейчас, спустя столько времени, я обо всем этом жалею. О каждом своем слове — жалею, а о том, что делал потом…
— Что ты такого сделал? — тихо спрашиваю, потом даже подаюсь чуть вперед, — Ты так говоришь, будто ты кого-то насиловал. Это так?
— Нет.
Обрубает он сразу и жестко. Холодом аж повеяло, так что я обратно отклоняюсь невольно — скорее внутренне хочу защититься. Слишком он на меня смотрит… строго.
