— Она сказала, что я ни в чем не виноват, просто с этого момента нам не по пути. Я еще, как дурак, спросил — с какого момента. А она повесила трубку.
Петино лицо искривилось гримасой, и Моцарт испугался, что парень сейчас заплачет. Он не знал, что делать, что говорить, чем утешить — самоуверенный идиот, сам едва выкарабкавшийся из такой же беды, о чем он думал, затевая этот разговор? Что Петина любовь маленькая и несерьезная, потому что ей всего лишь год или два, детский лепет на лужайке, а стало быть, ее легко можно починить и исправить? А вот у него, у Моцарта, огромное чувство, пронесенное через десятилетия, его потеря велика и трагична, и уж если он выжил в катастрофе, то он просто обязан дать мальчишке волшебный совет, как все исправить. Да плевал Петя на его опыт и его трагедии, и правильно делает.
— А ваша жена… она умерла? — нарушил затянувшееся молчание Петя.
— Она уехала, — Моцарт сделал паузу, но зачем-то продолжил, причем Петиными словами. — Мы расстались в аэропорту, все было нормально, как обычно. А потом она сказала, что любит другого. И уехала в другую страну с ним, навсегда. А я еще собирался давать вам советы. Простите меня, Петя, я старый дурак.
— И что вы сделали? — Петя смотрел Моцарту в глаза, требовательно и настороженно одновременно.
— Что же я мог сделать? — пожал плечами Моцарт и вдруг остро пожалел, что в свое время бросил курить — вот бы сейчас и затянуться во всю силу легких, и руки занять, и отвлечься на клубы дыма. — Насильно мил не будешь.
— То есть вы уступили, да? Потому что для вас это непринципиально? — оказывается, Петя слушал его болтовню очень внимательно.
Повисла долгая пауза. Но Петя молчал, ждал.
— Я потерял смысл жизни, — медленно подбирая слова, наконец ответил Моцарт. — А потом нашел какой-то эквивалент. Вместо одного большого смысла — отдельные маленькие смыслы на каждый день. На понедельник, на вторник, на среду… Я стал учиться музыке, потому что в этом тоже было какое-то подобие смысла. И я не мог вынести, что пианино молчит, как мертвое.
Он хотел добавить, что еще познакомился с Ларисой Борисовной, и от этого ежедневного смысла стало еще немного больше, но промолчал.
— Спасибо, — вдруг тихо сказал Петя. — Спасибо, Евгений Германович. Мне не с кем было поговорить. Да, честно говоря, я и не стал бы. Стыдно быть брошенным, правда?
— Стыдно? — не понял Моцарт. — Перед кем?
— Перед собой, — твердо ответил Петя. — Но я Катю не отпущу — так, как вы.
— Невозможно заставить себя любить, Петя.
— Возможно. Я знаю, как. Всем нужен смысл жизни, да? И Кате тоже. Я просто должен стать смыслом ее жизни. Все просто. Пойдемте!
Он вскочил, едва не уронив стул, и бросился в гостиную, Евгений Германович за ним, замыкали процессию явно заинтригованные Тихон и Маруся. Не дожидаясь, пока все рассядутся, Петя метнулся к фортепиано, откинул крышку, на секунду замер над клавишами и начал играть. Ничего не понимающий Моцарт осторожно присел на край дивана, готовый вскочить в любую минуту. Маруся, будто чувствуя неладное, в этот раз не стала прыгать на крышку инструмента, как делала обычно, а уселась рядом с Моцартом. Тихон подпер хозяина с другого бока — и стали слушать.
Сперва ничего особенного: редкие высокие ноты, будто первые капли дождя. Потом все больше, сильнее, и вот уже ливень, ветер, гром. Но незаметно из хаоса родилась мелодия, такая тихая, слабая, нежная, что Моцарт и услышал-то ее не сразу. Но она повторялась, сперва робко, потом все смелее, радостнее, увереннее. И вот она уже звучит на равных с той первоначальной дождевой стихией, то сливаясь с ней, то протестуя, а потом уже и ведя за собой: определенность среди хаоса, хрупкая нежность в каменном грохоте. Хаос подчиняется, становится управляемым, послушным, теряет силу, исчезает. А мелодия, сильная и полновластная, допела, дожила до конца. И смолкла.
— Петя… Как вы это делаете?! — Моцарт был потрясен. — Я профан в музыке, но давно ничего подобного не слышал! Лариса Борисовна правильно говорит, у вас большое будущее.
— Будущее, — неожиданно зло скривился Петя. — Черт с ним, с будущим. С настоящим бы разобраться. Евгений Германович, скажите, о чем это, по-вашему? Мне важно, чтоб вы поняли.
— Это дождь. Или вода — река, море. Нет, все-таки дождь. Гроза. И что-то там происходит параллельно. Может быть, мать успокаивает ребенка. Или встретились влюбленные. Под дождем, да, — Евгений Германович говорил, не задумываясь. Он привык думать о своем под музыку, а эта не давала возможности отвлечься, требовала внимания, но зато была понятна, как книга, написанная талантливым писателем. — Или, может быть, танец? Танец под дождем?
— Это я вчера написал, — Петя выдохнул с облегчением. — Для Кати. Называется «Пуанты для дождя».
— Какое необычное название, — удивился Евгений Германович. — И очень красивое. Петя, это вы сами придумали?
