— Тихон, послушай меня. Вот этот… твой хозяин который, Марусю хочет отдать. Причем какое-то тетке. Так вы пока вдвоем побудьте, и ты ему объясни, что к чему. Думайте, мужики!
Она так увлеклась ролью спасительницы, что даже изловчилась презрительно помахать рукой на прощание, прижимая к себе Марусю и все ее немаленькое приданное. «Мужики» молчали и таращились. Дверь захлопнулась. На пол приземлился кусок штукатурки. Тихон подошел, обнюхал, зачем-то лизнул, вопросительно посмотрел на хозяина.
— Что ты на меня так смотришь? — расстроился Евгений Германович. — Преступника из меня хотите сделать? Не отдам чужое — разбойник, отдам — тоже негодяй.
— Мя-ау, — хрипло подтвердил Тихон и уселся под дверью — ждать.
Он просидел в прихожей весь остаток дня, не откликаясь на зов и не соблазняясь даже подсунутой под нос колбасой. И когда вечером Евгению Германовичу пора было выходить, чтобы ехать в больницу за Ларисой Борисовной, кот и не подумал посторониться, и хозяину пришлось через него перешагивать.
— Тишка… ты это… Погоди убиваться. Может, Надежда что-нибудь придумает, — нерешительно сказал Моцарт на прощание. — Потерпи, ладно?
Они не договаривались с Катей о встрече, опасаясь, что девушка не захочет их видеть, поэтому просто приехали в театр, рассчитывая подкараулить ее у служебного входа. Но приехали рано, решили купить билет и посмотреть хотя бы последнее отделение «Лебединого озера», все же лучше, чем просто сидеть в машине и ждать. Предусмотрительный Моцарт взял в гардеробе бинокль, хотя Лариса Борисовна и отговаривала его: Катя все равно будет разгримировываться дольше, чем они получать пальто. Но Моцарт был полон решимости выполнить намеченное и опасался случайностей. Они еще успели выпить по чашке кофе и съесть бутерброды в буфете, и прошмыгнули в свою ложу бельэтажа в аккурат под третий звонок.
Их места оказались во втором ряду, поэтому даже Моцарту с его немаленьким ростом было видно лишь левую половину сцены. Однако Лариса Борисовна мягко отвергла все его попытки «устроить ее поудобнее», сказав, что она вполне равнодушна к балету и просто послушает музыку. Евгений Германович был восхищен. До сих пор он считал, что не понимает балет в силу своей личной эстетической недоразвитости. Ему всегда было жаль балерин — худеньких, кожа да кости, вынужденных принимать красивые, но ужасно неудобные позы, да еще стоя на большом пальце ноги. Прирожденный технарь, он придерживался той точки зрения, что красивое должно быть функционально, а тут кровавые мозоли, вывихи, растяжения и с молодости больные суставы. Убей бог, как это может быть красивым? Все это он попытался радостно изложить Ларисе Борисовна, в очередной раз обретя в ней единомышленника, но оркестр заиграл вступление, и ему пришлось оставить свои восторги при себе.
Смотреть на половину сцены ему быстро наскучило, тем более что Катю он даже при помощи бинокля так и не смог различить среди совершенно одинаковых девушек в белых пачках и с перьями на голове. Сбиваясь, он пересчитал их, получилось около двадцати. И стал смотреть на Ларису Борисовну. На этот раз у нее не было прически, волосы были собраны в низкий пучок и перехвачены простенькой резинкой. И сережек тоже не было, крошечная дырочка трогательно смотрелась в розовой мочке уха. Она сидела, слегка откинув голову назад, и, кажется, смотрела на сцену, а куда-то вдаль, туда, где было нарисованное озеро, а может, еще дальше. Она была погружена в музыку, растворена в ней, и Моцарт вдруг с острым сожалением подумал, как редко, наверное, ей удается вот так прийти в театр и спокойно посидеть, привести в порядок мысли и чувства. Не до этого ей в последнее время, да и, наверное, не с кем, она сама говорила, что у нее мало подруг, а женщины терпеть не могут ходить в такие места поодиночке. Согласится ли она потом ходить в театр с ним? Если да, то он готов легко принести эту жертву. Ему тут же стало неловко за свое «потом», вообще неизвестно, что еще будет, когда наступит это «потом», ведь она так привязана к отцу. Своих родителей Моцарт похоронил давным-давно и вспоминания о них были в основном детскими. А потом его семьей стала семья Анны. Иосиф Самуилович и Бэлла Марковна как люди интеллигентные быстро преодолели первоначальное предубеждение против не вполне кошерного зятя и вскоре повысили его в звании до «зятя любимого», а в последние годы Бэлла Марковна не раз говорила, что у нее всегда были «одни девки», а теперь вот еще и сын…
Плавное течение мыслей Евгения Германовича было прервано оглушительными аккордами (оркестр прямо из кожи вон лез) и аплодисментами.
— Вы видели Катю? — спросил он у Ларисы Борисовны, спускаясь по лестницу, ведущей в гардероб.
— Нет, я вообще не очень хорошо вижу, да и разве узнаешь ее в гриме? Пойдемте скорее, нам бы ее у служебного входа не пропустить.
