Катя вышла в числе первых, вместе с еще двумя девушками. Смеющиеся, в пуховиках и зимних ботинках они были похожи на сбежавших с урока старшеклассниц, а вовсе не на прекрасных лебедей, какими только что были. Евгений Германович подошел, поздоровался — Катя вскинула на него изумленные глаза, махнула рукой подружкам и согласилась сесть в машину. Ее удивление еще возросло, когда она увидела в машине Ларису Борисовну, та пересела назад, чтобы разговаривать было удобнее. Усадив Катю и галантно захлопнув дверцу, Моцарт уселся сам, пробормотал положенные по случаю комплименты касательно спектакля и замолчал, вдруг сообразив, что они с Ларисой Борисовной не договорились, кто именно будет беседовать с Катей, какими словами и с чего начнет. А вместо того, чтобы выработать общую стратегию, они потратили время на слушание музыки и разглядывание декораций. Это надо же быть такими идиотами! Он виноват, разумеется. Пришел, как на свидание, сидел, растекался мысью по древу, а ведь это была его идея — поговорить с Катей. Теперь Катя сидела у него за спиной — даже это он не предусмотрел, в отличие от Ларисы Борисовны. Но дальше молчать было невозможно, поэтому Евгений Германович собрался с духом, со всеми предосторожностями повернулся назад (спина ныла еще с утра) и ринулся в бой во всеми присущими ему отвагой и деликатностью.
— Катюша, во-первых, поговорить с вами — это исключительно наше с Ларисой Борисовной решение, Петя здесь не при чем…
— Ах, вот вы о чем… Мне следовало догадаться, — кивнула сама себе Катя.
— Пожалуйста, выслушайте нас, — заторопился Моцарт.
— Зачем? Хотите, я сама все скажу? «Петя переживает, а мы переживаем за Петю». Еще «милые бранятся — только тешатся». Еще — «вы обязательно помиритесь, вот мы в ваши годы…» И еще — «вы должны его хотя бы выслушать». Это все?
— Все, — опешив, подтвердил Моцарт. Именно это он и собирался сказать и теперь не знал, как быть.
— Хорошо, считайте, что вы все это мне сказали, — Катя говорила совершенно спокойно. — Вы же не думали, что я стану перед вами отчитываться и объяснять, что, почему и как?
— Катюша, подождите, — заторопилась Лариса Борисовна, умоляюще глядя на девушку. — Вы правы, мы не должны вмешиваться, и вы не обязаны нам отчетом, все совершенно верно. Но понимаете, Петя — мой крестный. Он сын моей подруги. Я учила его с пяти лет. Он мой ребенок, понимаете? И сейчас ему очень плохо. Если вашему близкому человеку плохо, вы же попытаетесь как-то ему помочь?
— А как вы можете помочь? — Катя не отворачивалась, смотрела прямо в глаза, и от ее спокойного взгляда Ларисе Борисовне еще более становилось не по себе.
— Может быть, если вы могли бы нам назвать причину… Причину вашей ссоры… Возможно, мы… то есть Петя… смогли бы что-то исправить.
— Мы не ссорились, — подтвердила Катя первоначальную версию. — Просто я так решила.
— Почему? Пожалуйста, скажите, почему? — взмолилась Лариса Борисовна. — Неизвестность убивает. Лучше самая тяжелая, но ясность. Ведь у вас же все было хорошо. И Петя никогда не смог бы вас обидеть, я уверена.
— При чем здесь все это? — Катя смотрела холодно, серьезно, как бы ожидая, что они прояснят свою позицию, до сих пор ей непонятную, и оставят, наконец, ее в покое.
— Но ведь вы же его любите… любили… Возможно, какое-то недоразумение… — Лариса Борисовна смотрела беспомощно, эта девочка, с ее холодным спокойствием, была ей совершенно непонятна.
Катя усмехнулась и промолчала. Достала из кармана перчатки и стала их натягивать. Моцарт понял, что сейчас она откроет дверь и уйдет, и даже подвезти себя до дома не позволит, и вся их (его!) дурацкая затея пойдет прахом. И он опять решил пожертвовать фигурой, причем своей собственной.
— Катя, вы знаете, несколько месяцев назад от меня ушла жена. Уехала с любовником в другую страну.
Как и ожидалось, сообщение произвело эффект. Катя забыла про вторую перчатку и посмотрела на Моцарта с новым выражением. И вы вот так спокойно в этом признаетесь — читалось в ее взгляде (помнится, Петя тоже сказал, что стыдно быть брошенным — как одинаково они мыслят!). И еще — неужели у таких стариков, как вы, бывают в жизни такие же, как у нас, ситуации?
— Она просто уехала, как будто в отпуск. А потом написала мне письмо. И вот это было больнее всего — в спину, неожиданно, без объяснения. Я хотел отравиться. Не получилось.
Катины глаза распахнулись, теперь в них был неподдельный интерес и, пожалуй, испуг. Моцарт попал в цель. Фигура была пожертвована не зря.
— Вы же не хотите, чтобы Петя… Вы никогда себе не простите. Почему вы не можете ему сказать все, как есть? Или вы, как моя супруга, боитесь разговора с человеком, которого предали? Всего лишь разговора, Катя, речь только об этом.
