— Ты со своими похоронами и забыл совсем про нас, — Надежа Петровна была жизнерадостна и смотрела искоса, кокетливо.
— Так надо же помочь, больше некому. Сегодня она к племяннице уехала ночевать, вот я и… — непонятно объяснил Моцарт, не желавший ничего объяснять, но признававший укор справедливым. — А приходила хозяйка? Что ты ей сказала? И что вы все улыбаетесь, я не понимаю?!
— А праздник у нас! — объявила Надежда Петровна. — У них вон — день всех влюбленных, а у меня…
— А у тебя что? — никак не мог догадаться Моцарт.
— А у меня новая жизнь начинается! — объявила Надежда Петровна и даже встала для обозначения важности момента.
В застиранном халатике и ношенных тапках, взлохмаченная, с мокрым полотенцем в руке она выглядела королевой: не щуках румянец, глаза сияют, как у Маруси, подбородок гордо поднят вверх, свободная рука уперта в бок. Моцарт аж засмотрелся. Выждав артистичную паузу, Надежда Петровна удовлетворенно кивнула и по-хозяйски произнесла:
— На кухню пойдем, там у меня готово все.
На кухне и впрямь было все готово: на столе вокруг бутылки шампанского громоздились салатницы с оливье, селедкой под шубой и чем-то желтым, неизвестным, но очень аппетитным. Стол был подвинут впритык к подоконнику, на подоконнике стояли две десертных тарелки с кошачьим паштетом
— Прошу! — царственным жестом пригласила Надежда Петровна, и Моцарт никак не мог понять причину такой резкой перемены, случившейся с ней к тому же совершенно внезапно — не возвращение же Маруси тому причиной.
Коты не заставили себя просить, синхронным прыжком взлетели на подоконник и принялись уничтожать паштет.
— Кушайте, зайки, у меня еще есть, — умилилась Надежда Петровна.
— Надюш, а можно я тоже сперва поем? — жалобным голосом попросил Моцарт. — Я сегодня только завтракал, я даже их паштет готов съесть, честное слово, а у тебя тут все так вкусно!
— Ешь, — разрешила королева своему нетерпеливому подданному. — Пока ешь, я тебе все расскажу, а потом уж выпьем. И за них, и за меня.
Евгений Германович принялся за салаты, собрав в кулак все свои хорошие манеры, и все равно казался себе похожим на обжиравшегося на окне Тихона.
— Так вот. Звонит сегодня эта стерва… — голос рассказчицы звучал эпично, как «в некотором царстве, в некотором государстве». — Я ей и говорю: приходите, голубушка, если уж вам так хочется, забирайте.
— М-м-м? — проявил интерес Евгений Германович, орудуя вилкой, которую он с удовольствием заменил бы на ложку, но есть селедку под шубой ложкой в присутствии дамы было все же неловко.
— Она пришла, значит. Маруся еле ходит, на глазах помирает, облезлая, вся в лишаях, шесть слиплась. На хозяйку свою бывшую и не посмотрела, аж отвернулась — ну это-то она по Тише убивалась. Вот, говорю, хотите — берите. Но она заразная и весь ваш питомник вам перепортит. Вот и справка, говорю, от ветеринара. Она справку-то как увидела, аж вся перекосилась, да как давай орать! — Надежда Петровна даже зажмурилась от удовольствия, вспоминая эту сцену.
— И что? — Моцарт смог перестать жевать на минуту, так был заинтригован.
— А что? Поорала, судом погрозилась, что мы ее кошку угробили, плюнула и ушла. Все, наша теперь Маруся. Не докажет она ни-че-го. Я с адвокатом советовалась. Да вы зайки мои!
Зайки, наевшиеся от пуза, сползли с подоконника и подошли к ней с двух сторон — тереться об ноги и благодарить. Получивший передышку Евгений Германович расправился, наконец, с селедкой под шубой, выпил два стакана морса и смог перевести дух. Перевел и тут же приступил к расспросам более детальным. Надежда Петровна с удовольствием пересказала события еще раз. История вскрылась занимательная.
В пятницу днем, когда Надежа Петровна вернулась домой, злая, как фурия, волоча под мышкой Марусю и ее приданое, Пашка был дома. После того, как в прошлый раз сын дал ей умный и полезный совет, Надежда Петровна прониклась к нему уважением. Уважение подкрепилось еще и тем, что последние несколько месяцев Павел регулярно ходил на работу, вдруг стал без напоминаний платить коммуналку и покупать продукты, а пить перестал вовсе, только если пиво. Она выложила сыну все, как есть: кошку отдавать нет никакой возможности, а хозяйка грозится судом и кричит, что ее кошка стоит миллион, вот дура. Павел выслушал, подумал. И весомо так, по-мужски, сказал:
— Успокойся, мать. Придумаем что-нибудь для вашей кошки. Мы своих не выдаем.
Надежда Петровна едва не прослезилась от гордости за сына — мужик в доме, а она и не заметила. Точно, дура. Вечером в воскресенье он привел какую-то тетку, внешности вполне обыкновенной: серые глаза, русые волосы, щекастая (но зато с ямочками), кругленькая такая, невысокая, какая-то мягкая вся, на булочку похожая. Хотя может, потому кругленькая, что беременная, месяцев семь, прикинула на глаз Надежа Петровна. Павел объяснил, что Саша — ветеринарный врач. Пусть она Марусю посмотрит и даст им совет.
