Вы понимаете, какая штука, я – человек другого поколения, я этого не знаю, я этого не умею, я привык доверять это людям, которые говорят, что они это могут. Я доверился и предполагал, что… знаете, не в том даже дело, что я доверился, – мне сделали, я посмотрел и сказал, что это классно. Я посмотрел и спрашиваю: «Вот это нормально, как вы считаете? Я же не понимаю этого». – «Да, вполне». Потом, когда я раз за разом смотрю и слушаю эту критику, мне говорят: «Да это же очень плохо».
Я понимаю, что это сделано нехорошо, я признаю. Но здесь не столько моя вина, сколько моя беда, потому что я никогда этим не пользовался, я все-таки режиссер как бы другого плана. Поэтому в будущем, если мне придется этим заниматься, я думаю, что я учту это, потому что очень плохо, когда картина может влиять на зрителя именно с помощью компьютерной графики. Я сейчас не имею в виду поворот головы триста пятьдесят раз вокруг своей оси или превращения, вырастания клыков и так далее, я сейчас не об этом говорю. Я говорю о компьютерной графике, которая является суппортом, помощью картине, а не самоцелью. Потому что, когда я смотрю картину, которая вся сделана из компьютерной графики, через десять минут – это компьютерная игра, и мне это не интересно смотреть. Ну еще можно, ну еще можно, ну и 3D, а то, что внутри, оно меня не волнует.
Я очень уважаю Кэмерона, его картину «Аватар», которая стоила огромных денег и принесла огромные деньги, потрачена масса сил, но, понимаете, если вы этого артиста увидите на улице и у него не будет хвоста, вы его никогда не узнаете. А для меня это принципиально важно, я хочу видеть персонажи, я хочу этого человека узнавать, я хочу увидеть его с экрана на улице, чтобы я его признал и сказал: «Это вот, тот самый». А когда это обезличено, а все остальное гениально сделано с точки зрения технологии, я это принимаю, да, и снимаю шляпу.
Волнует это меня? Нет.
Поэтому, если я в своих картинах, даст Господь, буду пользоваться этим, то я буду пользоваться этим все равно только как помощь тому, о чем я хочу сказать…
КОНСЕРВАТИЗМ
(1999)
Я живу здесь, я здесь родился. Здесь жили мои предки, жив мой отец (хоть и болеет сейчас, дай Бог ему здоровья). Здесь живут мои дети, мои внук и внучка.
Я хочу понять, а я-то что сам думаю? Кому я готов помогать?
И я прихожу к выводу, что я готов помогать тем, для кого важны понятия «традиция» и «консерватизм», причем не в дурном смысле оттягивания страны куда-то назад, с точки зрения фиксации, консервации ценностей, а с точки зрения возможности думать о том, что будет завтра, используя опыт тех, кто жил вчера…
Почему я должен верить на слово тем, кто говорит: «Забудьте все это, вот эта дорога не для России»? Нет, я не хочу в это верить, я просто не могу в это поверить! Потому что
Просвещенный консерватизм
(1992)
Культура едина по своей сути, она не знает границ, ей тесно в искусственно навязанном закрытом политическом пространстве. Ей безразлично, как называется ведомство или политическое образование, к которому ее пытаются отнести. Чем меньше перемен, тем лучше для культуры.
Нашим девизом станет – не революционная ломка, а
Долгие десятилетия так называемые объекты союзного подчинения существовали в некоем социокультурном сообществе, между ними образовались тесные узы, взаимосвязи, кстати, гораздо более прочные, нежели политические, им принадлежало определенное место в едином культурном космосе. Всякие неосторожные их подвижки неминуемо приведут к сдвигу, обвалу во всем социокультурном космосе.
В пору смуты, неопределенности, когда все активнее действуют центробежные силы в политике и экономике, быть может, на долю культуры выпадает почетная миссия удержать, скрепить расползающиеся интеллектуальное, информационное, гуманитарное пространства, которые все вместе составляют единую среду обитания человека…
(1994)
Я думаю, что основа России и будущее России – в просвещенном консерватизме.
Но к нему надо прийти осознанно. Это учет всех традиций и тенденций русского общества, сложившихся в течение веков. Это движение консолидации через поддержку всех тех корневых систем, которые существовали в России до 1917 года. Я имею в виду не крайне правые тенденции – то, что считается «патриотизмом» и что дискредитирует патриотизм, и не то как бы демократическое движение, которое практически не являет собой демократии, а больше похоже на большевизм, только с другим окрасом.
(2007)
Резкие повороты для России губительны. Дело в том, что для страны таких масштабов, как Россия, это неестественный путь.
Я считаю, что в определенном смысле принадлежу к просвещенным консерваторам.
