Публичное одиночество полностью

И пусть процесс становления современной России в таком духе не будет быстрым, главное, чтобы он был безостановочным.

Главное, чтобы он был! (II, 41)

ОХЛОБЫСТИН ИВАН

(2012)

Вопрос:Хотел узнать ваше мнение об Иване Охлобыстине как о человеке и общественном деятеле. Что Вы думаете о движении «аристократичный национал-патриотизм», который Иван Иванович сейчас продвигает?

Ну Иван Иванович, вообще, персонаж такой экзотический. Очень одаренный, противоречивый. Священник, который рекламирует мобильные телефоны. Казалось бы, наверное, можно было бы его осудить за это: как же так, батюшка, ты ведь исповедь принимал, ты причащал, и вдруг… Но Иван Охлобыстин как-то умудряется все это в себе органично соединять.

Он, конечно, личность очень серьезная. Он интересен. Он бесстрашен, с одной стороны, а с другой – он агрессивен. То, что в нем существует, и то, что он прошел через священническую школу, это придает особенный аромат всему тому, что он делает и кем он является. Интересно, что он не «отлучен», хотя лицедействует, что в общем-то, само по себе несовместимо с саном. Он очень русский персонаж, со всеми противоречиями, интересами, экспансивностью, и в то же время созерцательностью и так далее, и так далее…

К его «движениям» политическим я никак не отношусь, потому что думаю, что такая работа требует огромного рутинного действа, с утра до вечера. Строительство политическое или социальное – это прежде всего строительство. Актеру, человеку, который занимается лицедейством, который так или иначе исполняет разные роли, рядится в разных персонажей, очень трудно довести до конца такую политическую идею и создать политическую партию или движение. Может быть, у него получится, не знаю, очень человек одаренный и целенаправленный…

Но мне он интересен больше своей парадоксальной точкой зрения, взглядом. Мне не всегда нравится его агрессивность и пафос, но он человек, как мне кажется, совестливый, и сам борется с самим собой. А когда человек борется с самим собой, значит, в нем происходит какой-то процесс. А вот человек самодовольный и убежденный в том, что он истина в последней инстанции – не умен и ничего особого добиться не сможет, то есть он может быть на виду, на плаву (как это часто бывает сегодня), но вот глубинного, серьезного ничего за ним не стоит… А за Иваном Ивановичем Охлобыстиным стоит его борьба с окружающим миром, с самим собой, с противоречиями, которые в нем самом происходят. Он совершает поступок, по прошествии какого-то времени понимая, что этот поступок не совпадает с его глубинным человеческим настроем, и он признается в том, что он не прав.

Он живой, русский человек…

Думаю, что он не может быть понят нигде в другом месте, кроме России. Таких людей в мире боятся, сторонятся, называют «загадочной русской душой» и стараются закрыть перед ними двери. Но у него огромная страна, здесь, под ногами, так что у него есть поле для деятельности. (XV, 64)

ОХОТА

(1998)

Будет ли охотник лупить, как в тире, или станет бить только по той дичи, которую сможет взять? Добирает ли подранков и сколько усилий готов потратить, чтобы не дать даром погибнуть живому существу? Стреляет ли наугад? Или даже так: имеет ли в себе силы не стрелять?

Ситуаций – миллион.

Если разобраться, охота – это проявление наиболее диких, первобытных человеческих инстинктов.

Ты – зверь, и он – зверь. Кто кого? Тут и видно, насколько ты человек…

Меня научили этому Кирсанов, друг отца, и Петр Глебов, мой дядька. Это сложная наука, гораздо более сложная, чем кажется на первый взгляд.

Ненавижу охоту, которую окрестили в народе «пьянка в сапогах». Никто из моих друзей ни разу не напивался на охоте. Охота – великая вещь. Четыре часа погулял с ружьишком и получил заряд бодрости на всю неделю. Или сорок минут постоял вечером на тяге. Ждешь-ждешь, а никто не летит. Уходишь пустым, а чувство такое, будто бы добрую чарку выпил…

Главное не в стрельбе и не в трофеях. Чтобы нажать на спусковой крючок, большого ума не требуется. А ты попробуй рассчитать, чтобы подстреленная тобой птица не упала в протоку и ее не унесло водой. И дело не в сентиментальности или жалости, а в охотницкой и мужской этике.

И еще – ненавижу такую охоту, в которой нет труда охотника, когда тебя приводят на вышку, где кабан привязан загодя. Это уже не охота – убийство. (I, 75)

(1999)

Охотой я увлекаюсь давно – с двенадцати лет. Еще с отцом ходил.

Жалко ли мне зверюшек? Нет. Я же ем мясо.

Во время охоты у зверя всегда есть шанс спастись. Охотник может промахнуться, хищник может ранить или даже убить охотника…