– Только предупреждаю, товарищи: никаких самосудов, погромов, грабежей, избиений. Все должно быть пристойно и тихо, чтобы вся Россия увидела, что рабочие могут все делать сами. Теперь о том, как строить работу. В цехах выбираются советы уполномоченных, они, в свою очередь, направляют делегатов в фабричный совет, а фабрики уже в общегородской. По ходу выборов составляется общий наказ – за что стачка, какие требования, от чего отступать нельзя и так далее. Важно вот что: делегата можно заменить в любой момент, по решению пославшего его совета, главное – наказ, а не делегат.
– Так настроения на фабриках разные, где побоевитее, где, наоборот, соглашательские, – тихо, но твердо высказалась Канарейка. – Такие нам весь городской совет раздергают, будут делегатов туда-сюда заменять.
– Наказ. Выработан – осуществляем. И опять же, из городского совета отозвать может только фабричный, из фабричного – только цеховой.
– Вроде как фильтр такой?
– Точно. И общее правило: не нравится, что делает большинство, – отойди в сторону, не мешай.
Трое «шведов» согласно кивали головами по ходу моего изложения. Еще бы, их в том числе этому и учили.
– Городской совет создает уже упомянутую дружину по охране порядка и комиссии: забастовочную, переговорную, финансовую, продовольственную…
– А где его брать? – вскинулась Екатерина Николаевна. – Они же фабричные лавки позакрывают, да на городские давить будут!
– Вы будете властью, откроете. Ну и есть уговор с артелями в вашем и соседних уездах о продаже по оптовым ценам муки, птицы, яиц и прочего, организуйте доставку, раздачу или того лучше – столовые и пекарни.
– А деньги?
– Ну вы же страховые стачечные кассы создаете? И к тому же Исполком выделяет пятьдесят тысяч рублей.
– На семьдесят тысяч ткачей негусто.
– Ну, товарищи, в других городах и того нет. Заработает Политпомощь – еще и оттуда будут.
– Что-то вы, Леонид Борисович, невеселы, – мы шли по заснеженному Никольскому в сторону морозовской мануфактуры, где были фабричные дома инженеров. В голубом свете молочно-белой луны падали крупные мягкие хлопья, в домах горели красные и желтые огоньки.
– Чему радоваться-то?
– Ну как же, Союз Труда вон создали, невзирая на все японские происки и гапонские поползновения.
– Да ладно, что там ваш Гапон, фантазер. Все, конечно, его к себе завлекали, но исключительно как декоративную фигуру.
– И с кем же встречался наш пострел?
– Да почитай со всеми, – начал перечисление Красин. – С Плехановым, Стариком, Дейчем, Черновым, Азефом. Но как мне кажется, он сильно увлекся хлебовольцами, вернее, их синдикалистским крылом. Чем-то зацепили его Дайнов и Раевский с их вольными коммунами трудящихся.
– Азеф в Исполком вошел? – Во дворе, мимо которого мы проходили, вдруг залаял на нас здоровенный кобель и стал бросаться на забор, громыхая цепью, я дернулся от него.
– Нет, отодвинули, как вы и просили, – Красин тоже посторонился. – От эсеров Каляев и Ракитников.
– Каляев из «практиков», от Крамера?
– Да, он его с детства знает. Вообще почти весь исполком – большевцы.
– Ну, так и планировали – «практики» в Исполком Союза Труда, литераторы в Совет.
– Да, но вот эмигранты в Совете, как этот пес, с цепи рвутся, требуют немедленного восстания.
– Надо им идею подкинуть – кто за восстание, тот пусть собирается и едет в Россию, сможем их перебросить, Леонид Борисович?
– А вы иезуит, Михаил Дмитриевич.
– Да? А посылать людей на смерть, сидя в прекрасном далеке – это не иезуитство? Вон, Гапон куда как дров наломал, но шел-то на выстрелы впереди людей, не побоялся.
Красин издал странный звук, я повернулся и обомлел – ироничный, щеголеватый Красин был белее падавшего снега и скрипел зубами.
– Господи, Леонид, что с вами?
– Извините, Сосед, как вспомню Кровавое воскресенье, в глазах темнеет, ненависть прямо оглушает.
Никитич взял себя в руки и двинулся дальше, скрипя свежевыпавшим снегом.
– Иной раз думаешь – ну почему не зимой случилось? Сколько бы народу уцелело…
– Почему? – удивился я.
– Тулупы да шапки хоть как-то защитить могли. Опять же, речки да каналы льдом покрыты – сколько бы людей не утонуло, а по ним выбралось? Вот так и думаю, думаю, а потом понимаю, что не в зиме дело, а в тех сволочах, что стреляли да командовали. Поубивать бы их всех, да нельзя, вот и бешусь, – Красин помолчал. – Может, все-таки можно самых рьяных, а? Пусть эсеры займутся? Объявить, что в каждом случае стрельбы по народу мы будем проводить свое расследование, и если кто отдал приказ стрелять в мирных и невооруженных людей, то Исполком будет приветствовать акцию возмездия в его отношении.
– Хм… Вообще да, как начнется активная фаза революции, масса отчаянной молодежи кинется в анархисты, а они, судя по последним статьям, ничего лучше безмотивного террора не придумают. Так пусть хоть карателей отстреливают, а не первых попавшихся.
– Активная фаза? Уверены? – с надеждой обернулся ко мне Красин.
– Уверен, уверен, – утвердительно покачал я головой, а чего мне не быть уверенным, если все идет примерно так же, как помню, только со сдвигом на пять-семь месяцев?
– И восстания будут?
