А потом Митька случайно увидел оставленное на столе Михал Дмитрича письмо из Петербурга, в котором краем глаза ухватил «убитых от ста пятидесяти до двухсот человек» и два часа боролся с собственной совестью – читать чужие письма нельзя, но там ведь про Кровавое воскресенье!
Совесть проиграла, Митька цапнул письмо и, стоя у окна и шевеля губами, прочитал скупой отчет о работе санитарных дружин. Профессор Боткин сообщал, что помимо убитых было от пятисот до восьмисот пострадавших, точно число определить невозможно, поскольку многие за помощью не обращались. Также было много утонувших – пытаясь спастись от стрельбы и казаков, люди прыгали в многочисленные питерские речки и каналы и не всем, особенно раненым, удалось выплыть. И что большинство пострадавших имели ранения незаточенным холодным оружием в голову и плечи, преимущественно сзади.
Письмо завершалось явно саркастическим пассажем о том, что приехавшее на готовенькое Российское общество Красного Креста удостоилось благодарности генерал-губернатора, но чем был вызван сарказм, Митька не понял.
Он стоял у стола, перечитывая письмо еще раз, чтобы покрепче запомнить и завтра рассказать в училище, когда тренькнул дверной звонок, хлопнула входная дверь и раздался голос Михал Дмитрича. Митяй положил бумагу так, как она лежала до него, и выскочил в прихожую, где уже собрались все домочадцы.
Михал Дмитрич как раз целовал Наталью Семеновну, на что с умилением взирали Ираида и Аглая, новая горничная, поступившая взамен Марты. «Полный дом бабья» – нарочито грубо подумал Митька, вспоминая рукастого Ивана Федорова, с кем было так интересно летом. Иван не только многому научил Митяя, когда они ремонтировали сломанное смерчем и у себя, и у соседей, но и многое рассказал про работу на заводе, и по всему выходило, что жизнь там ох какая нелегкая, почти как в подзабытой деревне, так что Митька оченно хорошо понимал, отчего питерские рабочие решили идти с петицией к царю.
Жаль, нету Ивана, уехал. А когда Михал Дмитрич уходит, за мужика в доме только Митяй, и его пытаются воспитывать сразу три женщины…
– Через полчаса все за стол, обед будет готов, – скомандовала Наталья Семеновна, и Михал Дмитрич, освободившись от пальто и уличной обуви, отправился в кабинет, где сел названивать по телефону.
Собирались поначалу у Митьки, в часы, когда старших не было дома. Прислуги можно было не опасаться, поскольку все приходили из училища, с книжками и тетрадками, и вроде как занимались.
– Вот, товарищи, – начал по-взрослому Виталька, тряхнув челкой и вынимая из портфеля газету «Русское слово», – последние новости из Женевы.
– «Слово»? – презрительно скривил губу Петька Лятошинский, севший на низкую табуретку, иначе из-за роста он торчал над остальными на целую голову. – Ты бы еще «Московские ведомости» притащил.
Все понимающе усмехнулись, «Ведомости» в среде передовой молодежи не котировались.
– Не спеши, – таинственно продолжил Виталик и развернул газету, внутри которой оказались вложены тонкие листки «Правды». – Конспирация!
– Ух ты, свежая! Где взял?
– Так я и сказал. Где взял – там уже нету. Слушайте.
Виталька отложил портфель, поерзал на стуле и начал вполголоса читать сообщение о создании Союза Труда и Правды:
– «…практическая работа уже привела к появлению объединенных организаций на местах, в первую очередь в Поволжье, на Урале, в Туркестане. Таким образом, создание Союза завершает начавшийся снизу стихийный революционный процесс и объединяет на сегодня эсеров, эсдеков, ряд национальных социалистических организаций, например польских, кавказских и финляндских, а также несколько анархических групп. В президиум Союза избраны товарищи Плеханов, Кропоткин, Брешко-Брешковская и другие. Избран также Исполнительный комитет Союза, фамилии не разглашаются по конспиративным соображениям. Общей целью Союза поставлена борьба за замену самодержавного правления демократической республикой посредством забастовок, акций неповиновения и других методов вплоть до вооруженного восстания…»
– Да ну, говорильня очередная, – скривился как от лимона Лятошинский. – То ли дело у хлебовольцев! Вот, достал тут…
