Так, если горелка, то один из баллонов с кислородом, а второй с чем, с ацетиленом? Нет, запах не тот, скорее, эфир. Твою же мать! Горелка, эфир, кислород, целлюлозная пленка – это же натуральная зажигательная бомба, и мы сидим в полутора метрах от нее! И одна дверь в зал!
– Срочно уходим, – дернул я Бориса за рукав, как только погасили свет.
– Филеры? – обеспокоился Савинков, но встал и пошел за мной в темноте к тонкой полоске света у входа.
Отдернув штору, я вышел в фойе, пробрался к выходу и дотащил Бориса до противоположного тротуара.
– Крамер, всем нашим – никаких больше встреч в синема, только в электротеатрах!
– Почему? Отличное же мест…
Его прервал вопль «Пожар!», за которым последовали «Горим!», и на улицу, толкаясь в проходе, посыпалась публика из фойе, музыканты с инструментами, буфетчик с полотенцем… Тут же начали собираться зеваки, толпа густела с каждой секундой.
Из синематографа слышны были крики и визги, кто-то орал: «Пусти! Пусти!», женский голос верещал: «Шляпка, моя шляпка!», и вот наружу появились первые растрепанные и помятые зрители.
– Тащи! Тащи давай! – раздался из фойе трубный бас, и кто-то буквально начал выкидывать публику на улицу.
– Шляпка! Шляпка!
– На улицу, дура! Сгоришь!
В толпе перед входом, из которого уже тянуло дымом, суетился франтоватый купчик, видимо, хозяин заведения, и тут кто-то из зрителей упал на выходе, следом другой, а в зале что-то оглушительно взорвалось и посыпались стекла.
Савинков оторопело глядел, как стоявшие рядом раскидывают кучу-малу, выдергивая упавших за руки и оттаскивая их в стороны. Из фойе уже плескало огнем, когда последним выскочил обладатель баса – дьяконского вида мужик, тащивший за шкирку киномеханика и вставший только на нашей стороне. Парень сполз вниз по стене, бормоча под нос: «Мел… мел…»
– Что мел? Что ты несешь? – встряхнул его дьякон.
– Мел… раскололся… – ему явно тяжело было говорить, он откашливался и утирал слезы, – кусок… раскаленный… на пленку… полыхнуло…
– Вот, Крамер, сами видите, почему никаких больше встреч. Дерево, ткань, один узкий выход, это хорошо, что сегодня обошлось. Кстати, вам надо побыстрее уходить, я уже слышу колокол от Басманной части, сейчас тут будут пожарные и полиция.
Терентий на недельку съездил на родину, в Конотоп, и вернулся обалдевший.
Как и многие тишайшие провинциальные городки, известные разве что сортом огурцов или особенными мочалками, Конотоп не имел серьезной промышленности, кроме железнодорожных мастерских при узловой станции, и оставался стандартным местечком черты оседлости, с четвертью евреев среди прочих жителей.
Революционная лавина, как мы ни пытались ее сдержать и направить, неслась и ширилась, втягивая в себя все больше людей, зачастую против их воли. Сразу после манифеста свобода печати стала осуществляться явочным порядком – пока власти не опомнились, начали выходить десятки новых газет и журналов. Изредка цензура успевала закрыть одно-другое издание, но на их месте немедленно возникали три-четыре новых. Заодно появилось множество профсоюзов и партий, даже эсеры и эсдеки перешли на легальное положение, были созданы партии кадетов, консерваторов, монархистов и пресловутый Союз русского народа.
А в Конотопе вот уже несколько месяцев по ночам гремели взрывы.
Бомбы подкладывали то на подоконники учительских квартир, то на крыльцо общежития городовых, и после каждого бабаха, пока по счастью или по неумелости доморощенных террористов без жертв, город наводняли листовки «союза учеников», анархических групп с вычурными названиями или комитетов революционных партий. Кто-то открещивался от взрывов, кто-то, наоборот, брал ответственность на себя и грозил новыми, так оно и шло до манифеста.
– Ладно когда броненосец бунтуется из-за офицеров или рабочие на фабриках бастуют, а тут сплошь молокососы, – рассказывал Жекулин. – Гимназисты, реалисты вроде Мити, студенты пошли по городу с красными флагами, с ними жидки с жидовками увязались, встречных заставляли шапки ломать, а кто не желал – так и лупцевали. Всей толпой подступили к тюрьме, требовать своих, кого раньше заарестовали, обратно, палили в воздух, а стражников там – ну десяток, ну два, а толпа тысячи три человек. И полиция растерялась, не знали, что делать, манифест-то демонстрации разрешил, а вот можно ли в тюрьме ворота выламывать, не сказано, оттого и неуверенность в начальстве большая была. Эти, значит, «прогрессивная молодежь», послали трех студентов на переговоры и уболтали открыть ворота, а там пошло-поехало – сперва политических выпустили, а там уж и всех остальных, кто за кражи или разбой сидел.
