– Да сколько там в казарме войск! – выпалил Митяй, когда Михаил Дмитриевич слово в слово повторил бородатого.
– Кстати, сколько? Вот вы, товарищ инсургент, знаете, каковы силы противника?
– Два полка, Екатеринославский и Самогитский! – бодро отрапортовал Митька, сам узнавший об этом только сегодня.
– А численность? То-то. И не два, а полтора – часть Екатеринославского в Кремле квартирует. И на Пресне точно было бы безопаснее, и дружины, и фабрики дядьев и дедушек.
– Каких еще дедушек?
– Этот твой, без мизинца который – Тимофей Алехин, племянник Прохорова, владельца Трехгорной мануфактуры, эсеровский боевик. Да-да, а ты как думал, оружие у рабочих дружин из воздуха взялось? Вот смотри, – продолжил Михал Дмитрич, – есть стачечный штаб, Московский совет рабочих уполномоченных, бастуют уже свыше трехсот тысяч человек. Но в бой Совет не рвется, а московским промышленникам надо вывернуть так, чтобы питерским конкурентам показать, что с Москвой необходимо считаться. Значит, что? Значит, непременно нужно восстание, а для него – свой собственный штаб, с баррикадами и прокламациями. А что при этом пропасть народа побьют, неважно, речь-то о деньгах, а не о людях.
Целый день Митяй разрывался между умом и сердцем – головой он понимал, что Михал Дмитрич прав, что всеобщей забастовкой можно добиться многого, но всем своим существом рвался туда, на Чистые пруды. Назавтра из города пришел Терентий и рассказал, что, кроме дневных шествий с красными флагами, ночью были сделаны налеты на оружейные магазины, из которых вынесли все огнестрельное. Не везде прошло удачно – два магазина сгорело, один отстояли владельцы и полиция, но теперь у революционеров появились не только ружья и револьверы, но и охотничьи карабины под армейский патрон, правда, не мосинки, а манлихеры и маузеры, поскольку продажа русских винтовок и огнеприпасов к ним была под запретом.
На третий день забежал Петька с новостями, что в городе введено чрезвычайное положение, на завтра назначено главное заседание штаба и зовут всех сочувствующих. И наутро Митька, как только стало возможно, рванул к Фидлеру.
В училище мало что изменилось, разве что на входе появился караул – гимназисты с ружьями, изо всех сил державшие себя решительно и серьезно, особенно перед девицами. И несколько десятков эсеровских боевиков и дружинников с фабрик, кое у кого за поясом в открытую торчали револьверы.
Встретивший его Петька взволнованно сообщил, что ночью в городе полицией схвачены члены штаба Марат, Леший и Лидин. В воздухе носились слова «товарищи», «восстание», «долг революционера», все были воодушевлены, а уж когда из двери с листочком «Штаб» вышел Алехин и прокричал, что в ответ на аресты принято решение о начале восстания, началось что-то невообразимое.
Но Митя вдруг вспомнил читанные книжки о революциях 1848 года и о Парижской коммуне и с удивлением понял, что здесь творится такое же брожение и неразбериха – очень много высоких слов, решительности и маловато организации, никто даже не позаботился свести собравшихся в отряды или выставить наблюдение, что вышло боком уже через полчаса.
– Солдаты! Солдаты! – раздалось снизу, и все, кто мог, кинулись к окнам, выходящим на Лобковский и Мыльников переулки. На брусчатке, в некотором отдалении, строились поперек улиц две или три роты, за их спинами маячили городовые и двигались запряжки с пушками.
– Все, как по писаному, – пробормотал Митяй.
– Что? – обернулся к нему от окна Петька.
– Самогитский полк, из Покровских казарм. Никто ведь не позаботился выставить дозорных.
Вокруг встревоженно гудела передовая молодежь, сжимая теплые наганы, кто-то в сердцах бросил, что несмотря на третьегодняшние призывы, агитировать солдат никто так и не собрался.
Тем временем к подъезду подошли офицер и полицейский чиновник под белым флагом и потребовали сдать оружие и разойтись. Метрах в двухстах переулки перегородили солдаты, у них за спинами артиллеристы разворачивали по два орудия.
Минут пять члены штаба во главе с Алехиным препирались с парламентерами, потом потребовали время для совещания. Офицер, в ожидании ответа, курил и перебрасывался шуточками с курсистками, коих немало выглядывало в окна.
Через полчаса решительный и бледный Алехин объявил ответ – будем бороться до последней капли крови! Офицер бросил недокуренную папироску и совсем было повернулся, чтобы уйти, но тут внезапно хлопнул выстрел. Кто и в кого стрелял, Митяй так и не понял, но переговорщики бегом кинулись в сторону, солдаты укрылись в подъездах и подворотнях, выставив наружу щетину штыков и освободив улицу для артиллерии.
Жерла пушек смотрели прямо в душу Мите, и он замер, глядя, как офицер у трехдюймовок что-то прокричал, поднял вверх руку и резко опустил ее.
Пушки плюнули огнем, на четвертом этаже грохнуло, зазвенели стекла, и посыпалась штукатурка. Сверху начали кидать бомбы, хотя добросить до солдат не было никакой возможности, а Митяй, как зачарованный, смотрел, как сноровисто расчеты перезаряжают пушки, как офицер снова что-то кричит, поднимает руку…
