Я видел, как тяжело Степану идти по глубокому снегу в такой экипировке, и пожурил его за то, что взял две коробки дисков: ведь даже по инструкции положено иметь на ручной пулемет одну коробку с тремя дисками. Он возразил: мы, мол, отправляемся не на учения, где при нехватке патронов можно ожидать и час, и два, и три, а в бой. Там же бывает, и одна минута большую роль играет!
В пути, идя по глубокому снегу, мы быстро согрелись. Шли действительно форсированным маршем, даже без короткого привала. Передохнуть нам позволили только «юнкерсы». Их было шесть. Заметив колонну, начали разворачиваться для бомбежки. Мы находились у самой опушки, и комвзвода приказал рассредоточиться под деревьями в лесу. Бойцы рассыпались между деревьями.
Сосны, ели, березы были обсахарены пушистым инеем и выглядели как в сказке. Кто стоял, опираясь спиной о дерево, кто сел прямо на снег. Степан опустился на металлическую коробку с дисками, и я последовал его примеру. В это время на опушке леса и в самом лесу раздались один за другим несколько сильных взрывов. Завизжали осколки. С лохматых, в снегу, деревьев густо посыпались искорки.
— Пронесло, — облегченно сказал Степан. — Но где же наши истребители? Хоть бы один раз увидеть, как «юнкерс» горит…
Донец хотел еще что-то сказать, но не успел: самолеты, развернувшись, заходили на второй удар. И опять — сильный гул, разрывы бомб, свист осколков.
Вдруг мы услышали глухое «ф-р-р-р» и в то же мгновение звонкое «дзинь». Осколок, пройдя у меж между ногами, попал в коробку с дисками, на которой; сидел, опершись спиной о толстый ствол сосны. Я быстро встал и в испуге посмотрел на Степана, а тот — на меня: буквально в нескольких сантиметрах от того места, где я только что восседал, в коробке зияла дыра.
Открыли коробку и увидели большой осколок, напоминавший по форме разрезанный в длину огурец. Он ударил плашмя и так повредил все три диска, что они были теперь непригодными.
Только что я видел испуганные глаза Степы, а теперь они смотрели вроде бы по-другому — гордо. Убедившись, что пробитые осколком диски не годятся, он сказал:
— А ты советовал мне брать только одну коробку… Ну, что бы мы теперь делали? Вот что значит на войне запас.
Самолеты улетели. Мы вышли из леса и увидели изъязвленную бомбами землю, поваленные деревья с ободранными сучьями, которые торчали, как кости при открытых переломах.
От бомбежки немного пострадал Донец — два маленьких осколка пробили валенок и неглубоко вонзились в тело. Мой друг легко снял наконец-то свободный ему валенок, подтянул штанину ватных брюк и ногтем мизинца выковырял из кожи два, размером с горошину, шершавых осколка. Из ран потекла кровь, но Степан туго забинтовал их, и мы вышли на опушку леса.
Там сидели на снегу три бойца, раненные осколками бомб. Двое — в руки, а третий — в плечо. Командир взвода выделил одного провожатого, и тот повел раненых назад, искать медсанбат. Степан показал Андрюхину искореженные осколком диски. Командир, убедившись в том, что они непригодные, приказал забрать с собой патроны, а коробку с дисками — бросить.
Шли мы быстро, и Степан, тяжело дыша, сказал:
— Побывавшие в боях говорили, что самое страшное у немца — это мины. Осколков от них — что листьев в осеннем саду! Спастись просто невозможно. А мы сколько пробыли на чердаке, сколько фриц швырял мин — никого из нас даже не царапнуло. Но один налет самолетов — и уже есть раненые… Да и тебя чуть не стукнуло! О себе я не говорю: это не ранение, а так себе, по фронтовой мерке — укус комара.
— Военное счастье, оно — наш спутник. Один — еще на марше далеко от фронта, получает ранение, попав под бомбежку, а другой — с первого дня войны в окружении смерти, но уходит от нее.
— Так-то оно так, но счастье на войне — это случайность, верить в него не стоит.
— Опять ты о том же… Нельзя так, Степа! Верь хоть бы в случайное счастье!
Степан ничего мне не ответил: то ли потому, что не хотелось снова возвращаться к той же теме, то ли потому, что мы очень быстро двигались. Настолько быстро, что тяжело было говорить.
Шли мы так еще километра три-четыре. Затем свернули в густой хвойный лес, принаряженный зимой. Казалось, каждое дерево, как и каждый боец, натянуло на себя белоснежный маскхалат.
— Здесь будем до ночи, — сказал командир взвода. — Рядом — немцы, костров не разжигать.
Когда стемнело, мы вплотную подошли к деревне и залегли. На белом снегу, в белых маскхалатах, фашисты нас даже с близкого расстояния не смогли бы заметить. Справа строчил немецкий пулемет, взлетали ракеты. В деревне было сравнительно тихо, только изредка — видимо, часовой — постреливали в нашу сторону трассирующими пулями. Казалось, что летят они медленно, и от них даже можно успеть уклониться…
Командир взвода приказал мне и Степану подползти поближе к деревне и открыть массированный огонь. Правее нас двинулись туда же и остальные бойцы.
