— Правда твоя — люблю. Но я же пишу не для кого-то, а для себя. Представляешь? Для себя! Может, после войны пригодится. Вот тебе и ответ на твой вопрос: что я думаю на этот счет.
— Наивный ты, а еще первый номер пулеметчика!..
— Пусть будет по-твоему — наивный. Но, дорогой Степа, не верить в жизнь — значит заранее себя похоронить. Конечно, в любую секунду и меня, и тебя может так стукнуть, что ни перевязки, ни врачи не потребуются. Но если только об этом и думать, ой какими тяжкими будут каждый час, каждая минута… Куда лучше — верить! Вера воодушевляет, ведет, окрыляет, помогает. Я считаю, что верить в жизнь надо всегда, в любом случае, в самой безнадежной ситуации. Иначе человек заранее мертвец.
— Ты философствуешь, а я проще смотрю на вещи и, как мне ни тяжело это осознавать, не верю в то, что останусь жив. Пройти через такую бойню и остаться живым — согласись, это… Как бы тебе убедительнее сказать? Это практически невозможно. Ты рассуждаешь, забыв, где мы находимся.
— На чердаке мы находимся.
— Вот именно! И философия твоя — чердачная то есть ограниченная нереальная. Ты говоришь о вере в жизнь… Да, в других условиях это необходимо. А на войне — нет… В самом деле, сейчас фриц шлепнет миной по этой хилой дранке — и нет тебя. И меня, конечно. И всем твоим вроде бы оптимистическим рассуждениям, твоей вере, твоим записям в блокноте — конец. Ты или боишься это признать, или я чего-то недопонимаю. Ведь война, считай, только начинается, враг пролез далеко вперед и еще переть будет — силенки-то у него есть. А потом его надо будет гнать назад. Гнать аж до Берлина! Ползти пузом по грязи, по снегу… По чему только не придется ползти…
Донец помолчал и продолжал:
— Но это не самое главное. Ползти, мучиться, терпеть всякие-разные неудобства — все это наши люди перенесут. Но ведь человеку надо не просто ползти, а ползти под пулями, снарядами, бомбами! Нет, что ни говори, солдат сорок первого года победы не увидит — Победа будет, я в это верю. Но она будет без нас.
Лицо Степана стало таким, словно его кто-то обидел до глубины души. Он снова помолчал, а потом сказал:
— Но мне, понимаешь ли, не хочется умереть такой вот обыкновенной смертью — где-то на чердаке. Мне хочется, если уж умирать, то как-то по-другому. То есть совершить какой-нибудь подвиг. И, чувствую, с этим надо спешить, иначе можно не успеть… Скажешь — тщеславный? Говори! Думаю, такое тщеславие в армии надо всецело поддерживать. Потому что стремление к подвигу — это высшее качество человека, высшее проявление благородства души. Так мне думается.
Донец, лежа у пулемета, основательно продрог, и я сменил его. Теперь он, по моему примеру, сто раз присел, чуть пригнувшись, чтобы не стукнуться головой о крышу, немного походил, размялся. А потом, поставив коробку для пулеметных дисков торцевой стороной, он сел на нее и, сняв варежки, стал хукать в руки.
— Я вот что тебе еще скажу: мысли и слова мои лучше всего время проверит. Вот если бы сейчас кто-нибудь взял и записал все, что я говорю, а потом, после войны, когда придет победа — повторяю, в победу я верю, но праздновать ее будут без нас с тобой, — чтобы прочитали эти мои слова. Наверняка сказали бы: из Головковки, что на речке Бешке, было два юных пулеметчика — из них, Иван Братченко, был первым номером, а вторым номером у него — Степан Донец. Так вот, этот самый Степан — кудесник и пророк: через толщу времени он безошибочно видел будущее, предсказывал судьбу.
— Никогда не думал, что вторым номером у меня кудесник и пророк… Но дело не в этих твоих сомнительных качествах. Дело в другом. Если говорить вкратце, то в том, чтобы не думать о своей смерти, а жить другими мыслями. Например, как нам еще сильнее бить фашистов… Короче — думать о смерти врага. Тогда наверняка успехи наши будут большими, а смерть стороной обойдет. Вот в чем суть!
* * *
Уже стемнело, а мы все говорим и говорим. Забыли даже о еде, о том, что есть где-то кухни, что сейчас вершиной блаженства было бы глотнуть хоть чего-нибудь горяченького, хотя бы постного супчика-пюре горохового или кипятка… Тем более что утром, до начала боя, позавтракать мы не успели, а во время боя никто даже не думал об этом — не до того было! И вот уже вечер, надо бы поужинать… Но никто к нам не идет, никто не подменяет.
Степан подготовился было и ночь здесь коротать. Чтобы не греть своими боками холодные доски чердака, он, когда стемнело, принес из сарая охапку сена, расстелил его, и мы легли. Сено приятно пахло. Так пахло, что кружилась голова! А может быть, она кружилась от усталости, от того, что мы и не спали и не ели?
Все же нам не пришлось ночевать на чердаке. Когда уже все окуталось плотными сумерками, мы услышали на улице деревни оживленные разговоры. Кто-то командовал: раз-два, взяли… Кто-то ругался… Донец быстро слез вниз и вышел на улицу. А через несколько минут снова поднялся ко мне и с радостью сообщил: мы получили солидное подкрепление — две пушки-сорокапятки, или пистолеты на колесах, как их называли на войне.
