Метрах в ста от околицы напоролись мы на колючую проволоку, она была туго натянута в три ряда, да еще крест-накрест, так что напоминала собой на фоне снега нотные строчки. Но встреча с проволокой была заранее предусмотрена, и Степан, достав из сумки противогаза кусачки, сделал проход.
Поползли дальше. И тут я почувствовал боль на тыльной стороне ладони правой руки. Снял варежку и увидел широкую темную линию: оказывается, острым концом колючей проволоки я распорол себе руку.
Вот уже хорошо виден крайний домик деревни. Ставлю пулемет на сошки, быстро ложусь в снег, беру на прицел окно дома и посылаю длинную очередь. Хотя я и привинтил пламегаситель на конец ствола, все же ночью далеко видны языки огня, вырывающиеся из ствола пулемета! Как только я принялся за дело, сразу же послышались глухие выстрелы винтовок, из которых стреляли наши бойцы.
Выпустив, наверное, десятка два пуль, я сделал передышку. И в это время из окна дома застрочил немецкий пулемет. Он стрелял впустую, пули только изредка пролетали над нашими головами. Большинство же их тенькало то справа, то слева.
Я снова послал в окно порцию свинца. Немцы замолчали. Степан подал мне второй диск, я быстро вставил его и снова застрочил. Теперь уже бил в окна этого и соседнего дома, что стоял через дорогу: оттуда стреляли вражеские автоматчики. Работал я, не жалея патронов, и вот вставил третий диск.
Но Степан озабоченно сказал:
— Так дело не пойдет — до утра мы фрица не выкурим. Раз у тебя последний диск, значит, я тебе больше не нужен. Поэтому поползу на левый фланг: пущу в ход карманную артиллерию.
— Действуй!
И вскоре я услышал два разрыва Степиных гранат.
В это время ко мне подполз Андрюхин:
— Что это за взрывы?
— То Донец выполняет ваш совет: в атаке граната — вместо брата.
— Правильное решение. Сколько у тебя патронов?
— Чуть больше полдиска.
— Бегом к Донцу. Бей короткими очередями: ты — с фланга, а мы — в лоб.
Даже не закрепив сошки пулемета, держа его в руках, я быстро побежал к Степану, поставил пулемет на землю и открыл огонь. Донец стрелял из винтовки. Палили и остальные…
В первом доме стало тихо. Теперь короткими очередями я бил по второму. Из него ответили хаотическим огнем из автоматов.
Вдруг там что-то вспыхнуло. Через несколько минут дом загорелся. Или подожгли сами немцы, или вспыхнул от нашего огня, хотя мы и не стреляли зажигательными пулями. Но языки пламени, выбивавшиеся из окон дома, нам помогли: они освещали убегавших фашистов, и мы вели по ним прицельный огонь.
Последний дом упирался в черную стену леса — в него ворвались примерно через час после начала боя.
Деревню освободили.
После боя расположились мы со Степаном в крайнем доме. К нам забежал Чуклин — поблагодарить Донца за инициативу, за то, что он гранатами уничтожил пулеметную точку врага и тем самым помог быстрее закончить операцию.
* * *
Замечательный был у нас командир роты! На фронте — с первого дня войны. О том, первом дне войны на западной границе, о боевом крещении, которое он получил, лейтенант во всех деталях однажды поведал. Мы сидели тогда в вагоне, возле печки, поезд шел медленно, часто останавливался, стуча буферами, а командир все рассказывал нам, молодым, еще не нюхавшим пороха бойцам, о пережитом.
…В субботу, 21 июня 1941 года, в батальон, где лейтенант Чуклин служил командиром стрелковой роты, пришло распоряжение: в воскресенье, 22 июня, приписной состав, влившийся в подразделение, будет принимать присягу.
Готовились к этому торжеству тщательно. В расположении батальона, который находился в казармах у самой западной границы, подмели дорожки, посыпали их желтым песком. Бойцы из приписного состава подшили белоснежные подворотнички, начистили до блеска пуговицы гимнастерок, обувь.
Правда, у них не было личного оружия, а присягу надо принимать, имея его в руках. И решили на время церемонии выдать новобранцам оружие, находящееся в распоряжении кадровых бойцов.
К концу дня в батальон был доставлен пакет из штаба полка, в котором говорилось: всему личному составу, в том числе и командирам, никуда не отлучаться, быть на казарменном положении. Но этот приказ поступил, когда лейтенант находился у себя на квартире, расположенной в километре от батальона.
Утром, когда только-только начало рассветать, Чуклин сквозь сон услышал разрыв снаряда, упавшего рядом с домом, где жила его семья. Взрывной волной выбило окно, возле которого стояла койка, и лейтенанта сбросило на пол. Он, быстро поднявшись, в недоумении стал соображать, что бы это значило? Но вот снова засвистели снаряды, послышались частые разрывы, и Чуклин понял: обстрел.
На ходу одевшись, он побежал в расположение батальона. Бежал лейтенант навстречу разрывам, следовавшим один за другим — впереди и позади, слева и справа. А мозг сверлила одна мысль: война.
В этом он уже не сомневался, прибежав в батальон, увидел горевшие казармы, бойцов, занявших оборону, убитых и раненых. В его роте, да и в остальных — восемьдесят-сто человек приписного состава. И никто из них не имел никакого оружия!
