Тела наших павших товарищей мы укладывали в наспех вырытых прямо в снегу неглубоких ямах. В эти дни у нас не было времени, чтобы смастерить скромный березовый крест или провести церемонию прощания с погибшими воинами. Из-за метровых сугробов было практически невозможно предать мертвых матушке-земле. Кроме того, мы знали, что уже через час трупы будут твердыми как камень, а весной, когда потеплеет, их снова придется выкапывать из этой холодной зимней могилы и перезахоранивать. При таких обстоятельствах похороны со всеми воинскими почестями казались нам почти издевательством.
В этот немыслимый холод, когда перехватывало дыхание, а из ноздрей и с бровей свисали сосульки, когда все чувства притуплялись, а мышление требовало нечеловеческих усилий, немецкий солдат сражался уже не за идеалы, не за мировоззрение или отечество. Он сражался с врагом, не задумываясь и не задавая вопросов, и даже не желая знать, что его ждет впереди. Его поддерживали только привычка, дисциплина и воля к жизни. А когда в конце концов разум солдата начинал затуманиваться, когда силы, дисциплина и воля к жизни его оставляли, он медленно оседал в снег. Если его боевые товарищи вовремя замечали это, они начинали его трясти, бить по щекам и толкать, пока он смутно не начнет осознавать, что его миссия в этом мире еще до конца не выполнена. Тогда он с огромным трудом снова вставал на ноги и, пошатываясь, брел вместе со всеми дальше. Но если никто не замечал, как он упал в мягкий снег, чтобы передохнуть, и продолжал там лежать до тех пор, пока становилось слишком поздно, тогда его бренные останки оставались лежать на обочине дороги. Ветер и снег быстро заметали тело, и вскоре уже ничего не было видно, кроме белой пустыни вокруг.
Но имелась совсем небольшая группа других людей, которые по долгу службы или по личному убеждению брали на себя больше ответственности, чем только за самого себя или за своего соседа, бредущего рядом с ним. Их решимость и самообладание никогда не могли пошатнуть ни суровые зимние бураны, ни яростные русские атаки. Снова и снова они собирались с последними силами и отказывались слушать убаюкивающую музыку природы с ее заманчивым приглашением к вечному покою. Но такое чудовищное напряжение подрывало их силы, забирало слишком много энергии и до такой степени действовало на и без того напряженные нервы, что иногда происходил нервный срыв. И кто-то из них в конце концов не выдерживал и впадал в тупоумие или в детскую веселость.
Пожилой оберштабсарцт окончательно сломался. По ночам его мучили кошмары, населенные призраками и коварными русскими. Он стал обузой для всех остальных, и его отправили в тыл.
И Нойхофф находился на грани полного физического и нервного истощения. Но железным усилием воли он снова и снова заставлял себя собраться. Однако груз ответственности занимаемого положения и мучительные приступы болей в кишечнике до такой степени измучили его, что он стал похож на живой труп. И в один прекрасный день приехала санитарная машина и увезла его в тыл. Обер-лейтенант граф фон Кагенек принял на себя командование измотанным 3-м батальоном, численность которого значительно сократилась.
Мы продолжали отходить с боями в направлении Старицы. 22 декабря мы снова очутились в деревне Васильевское, куда два месяца тому назад прибыли после своего длительного наступления по территории Польши и России практически в полной боевой готовности, насчитывая в своих рядах около 800 бойцов. Теперь же без роты Титьена, продолжавшей борьбу с партизанами, батальон насчитывал только 198 офицеров, унтер-офицеров и рядовых. Из трех батальонов 18-го пехотного полка мы понесли самые тяжелые потери. Однако мы нанесли противнику гораздо большие потери и по праву гордились тем, что ни разу не повернулись к нему спиной и что русским ни разу не удалось прорваться на том участке фронта, где держал оборону наш батальон!
Число фронтовых врачей постепенно тоже уменьшилось, уже многие из них погибли. Фреезе забрали от нас в какой-то полевой госпиталь, где он заменил кого-то из врачей, и я снова остался один.
Теперь уже у каждого бойца батальона были вши. Но из-за постоянных боев и адского холода санитарные подразделения были настолько перегружены, что мы уже не могли уделять этой проблеме слишком много внимания. Нам не оставалось ничего другого, как побыстрее эвакуировать в тыловые лазареты солдат, заболевших сыпным тифом, и надеяться на то, что в батальоне не вспыхнет эпидемия.
