Медленно приближалось Рождество. Часто шел снег, и теперь даже на дорогах лежали такие сугробы, что идущие по ним солдаты проваливались в них по колено. Это привело к увеличению обморожений даже среди тех солдат, которые носили валенки. Когда снег попадал сверху за широкие голенища, он таял, отбирал у ступней тепло и постепенно замерзал, образуя вокруг них ледяную корку. В конце концов это заканчивалось тем, что солдаты не могли больше идти, беспомощно падали в снег и их приходилось доставлять на носилках на перевязочный пункт.
За прошедшие две недели выбыли из строя многие санитары-носильщики нашей роты. Оставшимся становилось все труднее справляться с участившимися случаями обморожений. Поэтому я был вынужден временно откомандировать в роты Генриха, Мюллера и нескольких русских хиви, чтобы доставлять на перевязочный пункт солдат с обморожениями. Когда Мюллер нес одного такого солдата с обморожением, шальной пулей ему оторвало три пальца на левой руке. Это было типичное легкое ранение, обеспечивающее отправку на родину. Перевязывая раненую руку, я думал, что такому прилежному работнику, как Мюллер, трудно будет найти достойную замену. С первого дня Восточной кампании он спокойно и невозмутимо выполнял свою работу, всегда оставаясь надежным, словно скала в пене прибоя. В его медицинской карточке я написал:
Мюллер прочел эту запись. Для него это ранение означало освобождение от службы на передовой, а может быть, и отпуск по ранению дома в Германии с женой и детьми. В любом случае это был шанс остаться в живых вместо вполне реальной перспективы погибнуть и найти себе могилу в российских снегах. Мюллер еще раз взглянул на свою медицинскую карточку. А потом спокойно, как само собой разумеющееся сказал:
– Ведь не хватает всего трех пальцев, герр ассистенцарцт! Да к тому же на левой руке! Я могу справиться со своей работой и одной правой! Я прошу разрешения остаться!
Возможно, что кому-то это желание показалось бы странным. Но Тульпин, Генрих и я посмотрели на Мюллера и сразу все поняли.
– Хорошо, Мюллер! – сказал я. – Вы можете остаться! Но только до тех пор, пока не введете Генриха в курс дела и пока фронт не стабилизируется. Но потом вам придется все же уехать!
– А разве без надлежащего лечения его руке не станет хуже? – спросил Тульпин. – Я имею в виду, не потеряет ли он всю ладонь, если сейчас останется?
– Нет, Тульпин! – успокоил его я. – Я сам прослежу за этим! Завтра кровотечение наверняка прекратится. Тогда мы снимем давящую повязку и наложим специальную повязку с рыбьим жиром. Благодаря этой мази на основе рыбьего жира здоровые клетки организма смогут лучше восстановиться и отторгнут поврежденные ткани. Вероятно, тогда хирург сможет лучше определить, где ему проводить ампутацию!
– Вы не считаете, что его надо доставить хотя бы на наш дивизионный медицинский пункт, герр ассистенцарцт? – настаивал Тульпин. – Я бы отвез его туда и обратно!
– Нет! Дивизионный медицинский пункт настолько перегружен, что у них нет времени заниматься ранениями пальцев. Об этом говорится даже в официальных сводках. Санитарные машины в состоянии перевезти лишь четвертую часть раненых, подлежащих эвакуации. Нет, Тульпин! Не беспокойтесь понапрасну, с Мюллером все снова будет в порядке!
Неожиданно я обратил внимание на то, что Тульпин вел себя очень нервно. Уголки рта подрагивали, взгляд был блуждающим, зрачки – расширены.
Дверь распахнулась, и санитары-носильщики внесли двух тяжелораненых из 10-й роты. По их словам, русские ворвались в наши траншеи, и сейчас бойцы 10-й роты снова пытались выбить их оттуда в рукопашном бою. Так что можно было ожидать еще больше раненых. Тогда я поручил Тульпину и Генриху организовать доставку этих раненых на перевязочный пункт. Мюллер помогал мне оказывать помощь двоим тяжелораненым. Как всегда, спокойно и молчаливо он делал свою работу, заранее зная, что мне понадобится, и держал себя соответствующим образом. Он всегда был надежен и скромен, не ожидал ни признания своих заслуг, ни похвалы. Он был одним из тех незаметных, бескорыстных людей, истинную ценность которых иногда трудно распознать. Однако как бы изменился мир, если бы в нем было больше таких людей, как Мюллер!
Перевязав раненых и оказав им необходимую помощь, мы присели возле теплой печки. Здоровой правой рукой Мюллер подбросил в огонь несколько новых поленьев. Ни один мускул не дрогнул на его лице, хотя он должен был испытывать сильную боль в левой кисти.
– Сделать вам укол морфия, Мюллер? – спросил я. – Вы, должно быть, испытываете сильную боль!
Он как-то странно посмотрел на меня, словно хотел что-то сказать. Но сдержался и снова уставился на полыхавший в печи огонь.
– В чем дело, Мюллер? Почему вы так странно посмотрели на меня?
– Я бы хотел обойтись без морфия, герр ассистенцарцт! – ответил он. – Я его боюсь!
И вдруг у меня словно пелена упала с глаз. Я спрашивал себя, как же я раньше не додумался до этого.
