– Там вы найдете дивизионный медицинский пункт! – объяснил я. – Как только вы и остальные отогреетесь, поезжайте, пожалуйста, туда и доложите о прибытии колонны оберштабсарцту Шульцу!
Мюллер и остальные еще на некоторое время задержались в теплой избе, в то время как Генрих и я устало поплелись к командному пункту полка. Мы отыскали нужный дом и вошли внутрь.
Полковник Беккер и обер-лейтенант фон Калькройт сидели у жарко натопленной печи возле рождественской елочки и пили кофе. Это была такая мирная картина: красивая елка, на которой горело около дюжины свечей, и два офицера с чашечками кофе в руках. Какое-то время я любовался приятным зрелищем, от которого веяло таким забытым домашним уютом. Но потом взял себя в руки и доложил, что колонна с ранеными находится на пути в Терпилово, а ефрейтор медико-санитарной службы Аппельбаум и я сам собираемся вернуться назад на фронт.
– Хорошо, Хальтепункт, – сказал Беккер, – присядьте к нам и выпейте чашечку кофе! Она вам не помешает! По вашему лицу видно, что кофе пойдет вам только на пользу!
И тут я потерял все свое самообладание. На меня вдруг нахлынули все чувства, которые я так старательно подавлял все последнее время. Оказалось достаточно какой-то мелочи – сияющей рождественской елочки и приветливых слов Беккера, – чтобы сдерживающие шлюзы открылись.
– Герр полковник, – словно со стороны услышал я свой собственный голос, – сегодня Рождество, а мои силы на исходе… Не знаю, что и сказать… Весь этот ужас… Ни секунды покоя, и днем и ночью… Я так больше не могу…
Все мое самообладание покинуло меня, на глаза навернулись слезы. Мне хотелось разрыдаться, как ребенку. Смутившись, я взял чашечку кофе, отвернулся и отпил глоток. Кофе оказался слишком горячим, и я обжег себе рот и горло. Но это было как нельзя кстати и послужило своего рода оправданием за мои слезы, недостойные мужчины. В конце концов я снова взял себя в руки.
Беккер и фон Калькройт сделали вид, что не заметили моей минутной слабости, и без комментариев пропустили все сказанное мной мимо ушей. Еще с полчаса мы мило болтали у теплой печи. Потом я забрал Генриха, который ждал меня в караульном помещении, и мы отправились назад в свой батальон сквозь ледяной мрак ночи. По пути мы прошли мимо Зигрид и на минутку задержались, чтобы в последний раз проститься с верным животным, которое за это время уже успело окоченеть. Глядя на мертвую лошадь, трудно было даже представить себе, что она когда-то дышала. Постепенно мы подошли к нашим позициям. Небо над передним краем обороны было расцвечено следами от трассирующих пуль и сигнальных ракет, вспышками дульного пламени и отсветами пожарищ.
– Фейерверк в честь Рождественского сочельника! – с улыбкой заметил Кагенек, когда я доложил о своем прибытии на командном пункте батальона. – Посмотри-ка на это! Первая ночная атака русских по глубокому снегу! Век живи, век учись!
Батальонный перевязочный пункт был забит ранеными до отказа, и унтер-офицер Тульпин трудился не покладая рук вместе с русскими хиви. Мы с Генрихом тотчас подключились к работе. Поскольку раненые все прибывали и прибывали, мы все работали с максимальной нагрузкой. К двум часам ночи батальон отбил вражескую атаку, а два часа спустя последний раненый, получивший всю необходимую помощь и закутанный в теплые одеяла, уже ждал своей отправки в тыл. От усталости я уснул мертвым сном прямо на перевязочном столе. Вскоре после этого прибежал ординарец Кагенека, чтобы пригласить меня на командный пункт на празднование Рождества. Но Тульпин не стал меня будить.
Когда ранним утром я пришел наконец на командный пункт, на так и неукрашенной рождественской елочке все еще горели четыре свечи. Остальные офицеры еще были здесь. Я нервно потер воспаленные от недосыпания глаза и смущенно рассмеялся – я еще так до конца и не проснулся.
– Ты явился со своей ватой слишком поздно! – весело воскликнул Кагенек. – А впрочем, бог его знает, зачем она нам вообще нужна. У нас полно настоящего снега на улице! – Он повертел в руках бутылку коньяка и продолжил: – Даже если русские думают, что смогли нам испортить добрый старый немецкий Рождественский сочельник, то теперь никто нам не помешает отметить первый день Рождества!
– Prosit! На здоровье! – крикнули все в один голос и осушили свои стаканы.
Распахнулась дверь, и в комнату вошел посыльный из штаба полка. В своем импровизированном зимнем одеянии он походил на эскимоса.
– Немедленно закрыть дверь! – крикнул Ламмердинг. – А то мухи налетят!
– Давайте сюда рождественского карпа, которого вы нам принесли! – воскликнул Кагенек и протянул руку за донесением.
– Рождественского карпа, герр обер-лейтенант? – переспросил сбитый с толку посыльный. – Я принес только донесение от герра полковника Беккера!
– Крупные неприятности, господа офицеры! – сообщил Кагенек, дочитав донесение. – На участке слева от нас прорвались русские. 37-й пехотный полк не смог их сдержать. Мы должны немедленно отойти назад, иначе нас могут окружить! Нельзя терять ни минуты! Жаль, такой праздник испортили!
