– Представления не имею. Любопытно, каковы будут выражения, тон, вообще как он преподнесет нам это. Ситуация, скажем прямо, деликатная. – Николлс улыбнулся, но глаза его оставались серьезными. – Не говоря о том, что экипажу пока неизвестно, что мы снова идем на Мурманск. Хотя, пожалуй, иного они и не ожидали.
– Ага, – рассеянно кивнул Капковый. – Однако не думаю, что Старик попытается подсластить пилюлю. Он не станет преуменьшать опасности похода или выгораживать себя, вернее, возлагать вину на кого следует.
– Ни за что, – решительно покачал головой Николлс. – Старик не такой. Не в его это натуре. Он никогда не выгораживает себя. И никогда себя не щадит. – Уставясь на огонь камина, Джонни спокойно поднял глаза на Карпентера. – Командир очень больной человек, Энди, страшно больной.
– Да что ты говоришь? – искренне удивился Капковый. – Очень больной… Боже правый! Ты, верно, шутишь!
– Не шучу, – прервал его Николлс.
Он говорил почти шепотом: в дальнем конце кают-компании сидел Уинтроп, корабельный священник, – энергичный, очень молодой человек, отличавшийся необыкновенным жизнелюбием и ровным характером. Жизнелюбие его временно дремало: священник был погружен в глубокий сон. Джонни любил его, но не хотел, чтобы Уинтроп услышал его: тот не умел держать язык за зубами. Николлсу часто приходило в голову, что Уинтропу никогда не преуспеть на поприще духовного пастыря – ему недоставало профессионального умения хранить тайны.
– Старина Сократ говорит, что командир безнадежен, а уж он-то зря не скажет, – продолжил Николлс. – Вчера вечером Старик вызвал его по телефону. Вся каюта была забрызгана кровью, Вэллери надрывно кашлял. Острый приступ кровохарканья. Брукс давно подозревал, что Старик болен, но тот не позволял осматривать его. По словам Брукса, если приступы повторятся, через несколько дней он умрет.
Николлс оборвал себя и бросил взгляд на Уинтропа.
– Болтаю много, – произнес он внезапно. – Вроде нашего духовного наставника. Зря я тебе об этом сказал. Разглашение профессиональной тайны и все такое. Так что ни гу-гу, Энди. Понял?
– Само собой. – Последовала долгая пауза. – По твоим словам, Джонни, он умирает?
– Вот именно. Ну, Энди, пошли чаевничать.
Двадцать минут спустя Николлс отправился в лазарет. Смеркалось. «Улисс» сильно раскачивало. Брукс находился в хирургическом отделении.
– Вечер добрый, сэр. В любую минуту могут объявить боевую готовность номер один. Не будете возражать, если я задержусь в лазарете?
Брукс в раздумье посмотрел на него.
– Согласно боевому расписанию, – поучительно сказал он, – боевой пост младшего офицера-медика находится на корме, в кубрике машинистов. Я далек от мысли…
– Ну пожалуйста, сэр.
– Но почему? Это что – скука, лень или усталость? – Он повел бровью, и слова потеряли всякую обидность.
– Нет. Обыкновенное любопытство. Хочу видеть реакцию кочегара Райли и его, э-э-э, соратников на выступление командира. Это может оказаться весьма полезным.
– Шерлок Николлс, да? Хорошо, Джонни. Позвоните на корму командиру аварийной группы. Скажите, что заняты. Сложная операция или что-нибудь в этом роде. До чего же у нас легковерная публика. Позор!
Николлс усмехнулся и взял трубку.
Когда затрубил горн, объявляя боевую готовность, Джонни сидел в диспансере. Свет был выключен, шторы задернуты почти до отказа. Ярко освещенный лазарет был как на ладони. Пятеро больных спали. Двое других – кочегар Петерсен, малоразговорчивый гигант, наполовину норвежец, наполовину шотландец, и Берджес, темноволосый низенький кокни, – сидели на койках и негромко разговаривали, поглядывая на лежащего между ними смуглого плечистого крепыша. Кочегар Райли правил бал.
Альфред О’Хара Райли с самых юных лет решил вступить на преступную стезю и, несмотря на многочисленные препятствия, с непоколебимой решимостью продолжал стремиться к намеченной цели. Будь энергия его направлена в любую иную сторону, такая целеустремленность могла бы оказаться похвальной, возможно даже прибыльной. Однако ни похвалы, ни выгоды он так и не добился.
Любой человек представляет собой то, что делают из него его окружение и наследственность. Райли не составлял исключения, и Николлс, знавший, как воспитывался Райли, понимал, что, в сущности, у этого рослого кочегара и не было шанса стать честным человеком. Родившись в зловонной трущобе Ливерпуля у вечно пьяной, неграмотной матери, он с младых ногтей стал отверженным. Волосатый, с тяжелой, выдающейся вперед челюстью, он смахивал на обезьяну. Перекошенный рот, раздувающиеся ноздри, хитрые черные глазки, выглядывающие из-под крохотного лба, точно определявшего умственные способности его владельца, – словом, вся его внешность была под стать избранной им профессии. Личность Райли была не по душе Николлсу, хотя он и не осуждал его. На какое-то мгновение драматизм судьбы этого бедолаги потряс Джонни.
